***
И вот сегодня наступила она – та самая ночь. Ох, и долго Маруся ждала её. Сколько слёз пролила она тайком в осеннюю слякотицу и в первые зимние вьюги. От бабушки пряталась, дабы не расстраивать старую. И без того бабушка болеть стала часто, то ноги на непогоду ломит, то в животе что-то «корёжится». Нечего ей знать об её тоске. Сама она справится со своим горем. Видать, крест её таков, мучиться от безответной любви. А Арина-то вон уже и понесла. Глядишь ты, сразу отяжелела. Фигурка-то у ней худенькая, так и животик уж небольшой видно под одёжей. Когда встречались они у колодца, Маруся на неё глазела тайком, так, чтобы никто не заметил. На Арину она не злилась, чего злиться – Арина ей дорогу не переходила, Тимофея не отбивала, сам он её полюбил, а об её, Марусиной любви, никто и знать не знал. Может, признайся она Тимушке, хоть намекни на свои чувства, и всё сложилось бы иначе. Да что теперь-то судить, ежели да кабы. Женат он уже. И дитё скоро народится. Пусть будут счастливы. Глазами, полными слёз, провожала Маруся взглядом счастливую Арину, когда пересекались их пути. А потом дома, укрывшись где-нибудь в уголке, рыдала навзрыд, закусив подол, чтобы бабушка не слыхала. Так и времечко пролетело. Маруся тот разговор в памяти держала. Вот и сочельник нынче. Посидели они с бабушкой, посумерничали, повечеряли, чем Бог послал. Бабушка капустный пирог испекла и мёду раздобыла – вот и праздничный стол получился! А когда бабушка уснула, Маруся скорёхонько собралась, взяла загодя сготовленный узелок со снедью, что за сундуком в углу был припрятан, постояла у печи, прислушиваясь к бабушкиному дыханию, и тихохонько вышла из избы.
Ночь была звёздная, ясная. И то ладно, что уж спали все кругом. Никто не увидит. Вышла Маруся за деревню. Вот и река впереди. Снег так и искрится под лунным светом – сияет яхонтами да алмазами, любоваться бы только такой красою дивною. Да Марусе не до того. Спешит она, торопится к проруби, что мужики прорубили далече от берега. Вода тут чистая, студёная. Подошла Маруся к самому краю. И вдруг оробела. Ночь кругом. Ни души. А ну как беда случится, и никто не придёт ей на помощь? Покосилась она со страхом на чёрные пики елей в лесной чаще, что за рекою раскинулась. Вспомнились разом все бабушкины былички про заложных покойников, про Лешего, про игошек да Ырку, стра-а-ашно… Да пришла уже – делать дело надо, али назад идти. И Маруся развязала свой узелок, сложила у самой воды кусок пирога, краюху хлеба, варёное яичко да сальца немного. Помялась.
– Дедушка Водяной, – начала она несмело, – Ты прости, что потревожила я тебя в такую пору, когда ты отдыхаешь. Да только тяжко мне так, что мочи нет. Горе у меня. Люблю я шибко парня одного. Тимофеем его звать. А он меня не любит. Он на другой женился, а я всё забыть не могу глаза его синие, да голос ласковый. Снится он мне кажну ночь. Хоть в петлю лезь. Помоги ты мне, ежели есть на то воля твоя, дай мне горюч-камень. Бабушка моя Прасковья сказывала, что есть у тебя такой.
Маруся замолчала. Тишина накрыла всё вокруг. Казалось, слышно было, как порхают в воздухе одинокие снежинки, блестя и переливаясь серебряными своими спинками под лунным сиянием. Руки уже озябли. Маруся переминалась с ноги на ногу. Что же дальше делать? Кажись, не слышит её Водяной Хозяин. Сняла она с пальчика единственное своё сокровище – простое медное колечко с голубеньким, как глаза её, камушком, положила его к прочим подарочкам, да снова начала просить, не выдержала и расплакалась в голос. Завыла. Так завыла, что волки из чащи откликнулись на её горестный рёв. За свою приняли. Всё, что держала в себе эти месяцы, таясь от бабушки, теперь вложила она в свой голос. Ничего. Тут никто не увидит. можно и волю слезам дать. Разве что душа какая неприкаянная, что бродит по свету, ищет тепла в такой мороз. Да и пусть, пусть лучше заберёт её нежить, чем так жить да мучиться! От слёз множились искрящиеся снежинки и Марусе казалось, что ночь засыпает её с головы до ног лунным серебром, кружит в неистовом танце, обдувает щёчки, превращая слёзы в звёздную пыль.
И вдруг булькнуло что-то. Маруся охнула, отскочила от проруби, вытерла слёзы рукавичкой, и лишь успела заметить что-то тёмное, скользкое, покрытое чешуёй, схватившее её дары и скользнувшее в прорубь. Только не рыба то была, а будто рука человеческая. Пальцы до-о-олгие, а промеж пальцев блестит тонкая прозрачная плёночка-перепонка. Маруся и испугаться не успела, как видение пропало. А на белом снегу возле самой воды лежало что-то. Неужто камень? Маруся шагнула ближе, склонилась, схватила скорее заветный камушек – а это был он – и бросилась прочь. Без оглядки бежала она до самого дома. Только после опомнилась, что забыла поблагодарить Водяного Хозяина за подарок. Да поздно. Авось, не осерчает он на неё, непутёвую. Бабушка спала, и Маруся с облегчением выдохнула. Она разделась и забралась на печь, сжимая в ладошке небольшой, но тяжёленький камушек. Был он гладкий и приятный на ощупь. Окатый, бархатный, так и хотелось перекатывать его в ладони. Так и уснула Маруся, держа своё сокровище в руке. И впервые за долгие месяцы сон пришёл ровным и благостным.
Побежали денёчки, покатились друг за дружкою, нанизываясь на нитку, что круглые ладные бусины. За зимними снегами да вьюгами пришла весна зелёная, покатились ручьи по улицам, зазвенела капель, за весною летичко красное прилетело – со страдой полевой, с венками да песнями, с гуляньями до зорьки. Бабушка Прасковья радовалась, на внучку глядючи – ишь, мало-помалу и с молодёжью стала на гулянки выходить, и заулыбалась. А то всё дома да дома. И с лица-то вроде зарумянилась. И глаза не на мокром месте. А Марусе и вправду полегче стало, отпустила её тоска-печаль. Жила, жила ещё в груди боль, да уже не такая жгучая, не такая едкая. И на Арину, Тимофееву жену, уже могла она спокойно глядеть, когда на улице они встречались. Живот у Арины уже такой большой стал, что она едва поворачивалась, неуклюжая сделалась, ходила вразвалочку, а всё ж таки такая же красивая да ладная была, как и раньше. А то и ещё краше стала. Расцвела в материнстве своём. К августу народить должна была наследничка супругу своему.
Маруся жила теперь тихо, всё больше бабушке по хозяйству помогала, задумчивая ходила, тайком камушек свой тетёшкала. Полюбила в лес уходить, вроде как по грибы, по ягоды. Уйдёт эдак-то далече, найдёт како место богатое, соберёт скорёхонько лесных даров, а после усядется на полянке, свёрточек из-за пазухи достанет, развернёт и любуется-играется камнем своим. Камушек вроде с виду и простой вовсе, а начнёшь его крутить-поворачивать в ладошках, так и заиграет в нём солнечный свет, разбежится бликами по поверхности, на боках его узор затейливый разольётся, будто чешуя рыбья, так и переливается серебряным, зелёным, голубым, сереньким. И что интересно – кажной раз что-то новое в нём видится. То будто бы сквозь заросли осоки лицо девичье проглядывает. Русалка что ли? То вдруг рыбий хвост нарисуется. То звёзды над прудом отражаются. То пень какой-то посреди леса, а на нём сидит то ли старуха, то ли Кика болотная. Занятный в общем, камушек был, с загадкой. Поглядит-поглядит на него Маруся, снова в платочек завернёт, за пазуху уберёт. Так и жила. И ночь спала с камушком, и день с ним не расставалась. Только вот ни на одного парня смотреть ей так и не хотелось. Пусто было на душе. Вроде бы и по Тимофею уже не страдала, но и других не замечала. Всё одно было – что зима, что лето, что день, что ночь.
Но вот и Троица наступила. Бабушка с Марусей завсегда на большие праздники в храм ходили, что в селе стоял, далёко от их деревушки. Вот и нынче засобирались. Встали засветло. Умылись. Нарядились. Да