Вдруг чует Маруся чей-то взгляд на себе, обернулась она, думала – бабушка её хочет окликнуть. Ан нет. Бабушка-то вон она, на лавку у стены присела, устала бедная стоять, ноженьки старые не держат долго, и так вон какой путь проделала. Подняла Маруся глаза и видит, стоит чуть в сторонке парень незнакомый, на неё таращится, улыбается ей. Поджала Маруся губки, глянула строго, чего, мол, зенки пялишь, на мне узоров нетути. Да опомнилась, что в храме стоит, перекрестилась тут же:
– Прости, Господи, меня грешную. Что это я злая такая? Ведь он ничего плохого не сделал.
А сама снова глаза в ту сторону скосила. Парень ничего так, интересный, с лица гож, ростом высок, плечист. Рубаха на нём праздничная, белая, кушаком подвязана. Но кто таков, Маруся не узнала, не видела она его до сего дня. Может сельский. Село оно вон какое большое! Тут их взгляды снова встретились, и парень улыбнулся ещё шире. Маруся вспыхнула, отвернулась и стала вслушиваться в ход службы, но мысли гуляли далеко от слов батюшки. Она вдруг почувствовала, как в груди у неё стало печь, сначала приятное тепло грело кожу, а затем, нагреваясь всё шибче и шибче, зажгло так нестерпимо, что Маруся не выдержала, кинулась прочь из храма, на улицу. Она сбежала со ступеней крыльца, огляделась по сторонам, забежала за угол, и, оттянув рубаху, сунула руку за пазуху, туда, где лежал свёрточек с камнем. Он обжёг ей ладонь и Маруся, вскрикнув, бросила его в траву. Подув на пальцы, девушка задумалась – отчего же камень сделался таким горячим, что даже на груди вон красное пятно теперь осталось, будто приложили раскалённой ложкой?
– Небось, оттого что я в месте святом! – осенило девушку, – А камушек-то нежитью подаренный, вот и жжётся. Да что делать? Не бросать же его тут. Про бабушкин наказ Маруся помнила – камень надобно на русальей неделе отнести на ржаное поле. А она аккурат завтра начинается.
Маруся вздохнула, наклонилась и подобрала свёрточек. Тот, на удивление, уже совершенно остыл. Она спрятала его обратно за пазуху и поспешила в церковь. Служба подходила к концу и бабушка, чего доброго, осерчает, что она куда-то запропастилась. К счастью, бабушка и не хватилась внучки. Вот и служба закончилась. Когда Маруся с бабушкой уходили с церковного двора, она, ощутив на себе взгляд, обернулась и снова увидала того же парня. Хмыкнув, она сжала губы, махнула косой, и, подхватив бабушку под руку, пошла своей дорогой.
В эту ночь Маруся не спала, тревога от ожидания полностью заполнила её мысли. Как-то всё пройдёт завтра? Ну, придёт она на поле, оставит камень, а что потом? Пройдёт ли до конца её печаль? Жить-то оно, конечно, так можно, да только уж больно невесело. О новой любви Маруся не загадывала, лишь бы сердце успокоилось и то хорошо. Не надо ей этих любовей. Одни слёзы от неё. Ну её, эту любовь. Вот осень придёт, начнут к ней снова сваты ходить, а то, что так и будет, она не сомневалась, и даст она ответ кому-нибудь из них. Ничего, проживёт и без любви. Лишь бы муж попался хороший, не пил бы, да её не колотил. На том и порешила. Кое-как к утру уснула-таки. День пролетел, как птица крылом взмахнула. Вот и сумерки зачались. Маруся бдит. Ждёт, покуда бабушка уснёт. Та рано ложилась, чуть ли не засветло. Но и вставала раным-рано, на зорюшке. Узелок с откупом Маруся загодя сготовила. Положила ленту красную для мавок, сахару кусочек (с Николы вешнего его берегла), краюху хлеба да пару яичек. Подумав, добавила рушничок баский, вышитый для приданого.
– Надеюсь, понравится русалкам мой подарочек, – вздохнула Маруся.
Едва бабушка уснула, Маруся вышла из дому. Идти предстояло не близко. Поля-то вкруг деревни были. Да только не ржаные. А ей нужно было именно такое. И располагалось оно почти на полпути по дороге на село. Туда-то и направилась Маруся. Вот идёт она мимо леса. Луна уж на небосклон выкатилась. Стра-а-ашно. Место вовсе безлюдное. Шуршит что-то в траве. То ветки затрещат в лесу. То ветерком подует. То донесёт откуда-то издалеча то ли уханье филиново, то ли чей-то смех, то ли плач. Маруся то бегом примется бежать, то, запыхавшись, на шаг перейдёт. Но вот и поле показалось, бескрайнее, тёмное. Остановилась Маруся, прислушалась – не слыхать ли песен русалочьих? Нет, тихо кругом. Может они нынче у реки хороводы свои водят? Зелёные святки только начались, не добрались, поди, до поля покамест? И то ладно, всё не так страшно.
– Девицы-русалицы, – проговорила Маруся и поёжилась от страха, потянуло на неё свежестью озёрной, прохладой, – Вы мой дар примите да камушек вот этот тятьке своему снесите. В самый Сочельник брала я нынче у него этот камушек, чтобы он мне помог с тоскою справиться. Так уж вы не подведите, верните его в целости да сохранности, чтобы Водяной Хозяин на меня не засерчал, не подумал, что я уговор нарушила. Да благодарность от меня передайте, поклонитесь ему.
Положила Маруся узелок с откупом на самой меже. Внутрь заходить страшно. Да и бабушка сказывала, что неча соваться вглубь, там мавки таятся. Вынула из-за пазухи камушек, подержала его малость в руке. Вновь камень тёплым стал. Дивно. С чего бы? Тут вдруг налетел откуда ни возьмись на Марусю чёрный ворон, закаркал, в косу когти запустил. Завопила она дуром. Размахнулась, да камнем-то и запустила в птицу. Не попала. Ворон каркнул злобно и улетел прочь. А камень в воздухе дугу описал и куда-то в колосья шлёпнулся.
– Вот и ладно, главное на поле – значит уговор соблюдён, – только было подумала Маруся, как услыхала крик.
Там, на поле, кто-то коротко и громко вскрикнул и тут же колосья зашуршали, зашатались, зашумели. Закряхтел кто-то невидимый протяжно и стал подыматься. От ужаса у Маруси подкосились ноги. С минуту стояла она недвижима, а после припустила бежать без оглядки прочь с проклятого поля.
– Межевик, поди, шатается по своим владениям, али Полевик, а может и Ырка.
Этот был страшнее всего и у Маруси аж поджилки затряслись при мысли о том, как сейчас выскочит перед нею на дорогу бледное тощее тело, зенки у него жёлтым горят, руки длинные. Откроет зубастый рот да укусит её за шею, прогрызёт жилу и станет кровушку пить. Ырка-то из самоубийцы получается, не принимает того святая матушка-земля, вот и бродит он по свету. Тоскует по живому теплу. А потому и пьёт кровь человеческую, чтобы хоть малость согреться. Бабушка сказывала, что ежели с Ыркой повстречаешься, так надобно успеть сказать три раза такие слова: «Чур меня, чур, пращур!». Да главное в глазищи его не глядеть, иначе худо. Как добежала Маруся до родной околицы и не помнила. Ничего дурного не встретила, только собаки во дворах её облаяли. Ну да эти свои, не тронут. В избу забежала, на лавку ничком повалилась, да так и уснула без задних ног. Наутро пробудилась, бабушка и спрашивает:
– Чего это у тебя лапти все изгвазданы, вечор