– Глашка! Да слышишь ли ты? – голос барыни, Лизаветы Фёдоровны, зазвучал сердитее.
– Иду, иду, Лизавета Фёдоровна! – отозвалась Глашка, бросилась к двери, но тут же запнулась о собственный подол и, запутавшись в нём, упала.
– Да что за наказанье с ней? Чистая бестолочь, а не девка, – послышалась из-за двери ворчание.
Глашка вбежала наконец-таки в спальную и протянула барыне белоснежные кружева.
– Ну, что же ты, так долго, Глашка? Петруша уже весь извёлся. Вишь, пелёнки у него все мокрые, сменить надобно. Возьми-ка вот эти, и снеси в прачечную. С утра Настасья всё постирает. Сама не трожь. Она своё дело знает, на совесть стирает.
Глашка кивнула и подняла с пола ворох таких же белоснежных кружев, что облаком покоились под зыбкой, украшенной шёлковыми лентами и вышивкой. Люлька эта была целым произведением искусства, барыня-то её из самого Новгороду заказывала, у какой-то известной мастерицы. Глашка когда впервые-то люльку эту увидала, так дух у ей захватило – ровно райская колыбель для ангелочка была та зыбка. Вся-то пышная, мягенькая, дитё в ней, что в материнском чреве лежать будет. Барыня Лизавета Фёдоровна, облачённая в голубую, небесного цвета ночную сорочку, с накинутою поверх кружевной накидкою с мудрёным названьем «пеньюар», с растрепавшейся русой косой, переброшенной через плечо, и в изящных домашних туфлях на каблучке, отороченных у носочка мехом, хлопотала над широкой постелью, на коей лежал свёрток с младенцем. Она с умильными ужимками склонялась над ним, тетёшкая и пестуя дитё, что-то пришёптывала, напевала, смеялась.
– Ну, ты, глянь, каков Петруша! Сладкая булочка. Уж как мы его ждали. Счастье ты наше, – Лизавета Фёдоровна опустила лицо в кружевное облако и звонко чмокнула сына в макушку.
– Ступай, ступай, Глаша, чего встала? И без того нынче луна дурная. Петруша завсегда в такие ночи беспокойный. Иди, мне дитё кормить надо.
Глашка снова кивнула, поклонилась барыне и вышла из покоев. Унеся пелёнки, куда ей было велено, она вновь уселась на лавку, заняв свой пост у окна, и, положив голову на руки, принялась за любимое своё занятие – размышлять о том, да о сём. Не заметив как, девица задремала…
Барыня Лизавета Фёдоровна, перепеленав Петрушу, уселась в тёмный угол подальше от окна, чтобы свет луны не падал на младенца, коего она держала на руках, и обнажила грудь. Склонившись над ребёнком, она улыбнулась, вложила розовый сосок в крошечный детский ротик и, прикрыв глаза, устало откинулась на подголовник кресла-качалки.
– Кушай-кушай, Пётр Андреич, расти большим, – барыня принялась потихоньку раскачиваться в кресле, – Кушай да засыпай.
Из гостиной доносилось тихое мерное движение ходиков. Все домашние спали. Челядь, умаявшись за день на работах, видела десятый сон. Только барина нынче не было в поместье. Он охотился в лесу, уехав ещё с обеда. Барыня, придерживала сына, чтобы тому было удобно сосать материнское молоко, и рот её скривился внезапно в ломаную линию. Она вновь вспомнила те неприятные события, что приключились с ними недавно, и кои забыть никогда будет невозможно. А всё из-за этой вертихвостки, молодой дочери Прокопьевых Анны. Барыня звонко прищёлкнула языком, но тут же осеклась и поглядела на ребёнка – не разбудила ли? Но нет, Петруша спал, иногда покряхтывая во сне, сжимая маленькие кулачки, и морща носик. И Лизавета Фёдоровна погрузилась в свои думы.
Случилось это сразу после рождения Петеньки. На сороковой день, когда дитё окрестили, собрали они с супругом Андреем Евлампиевичем гостей и родственников на крестины. Народу было много. Все весело гудели, разговаривали, обсуждали новости, события и, конечно, же нахваливали молодых родителей и их долгожданного наследника. Петруша родился у супругов только спустя шесть лет после свадьбы. До того барыня уже отчаялась и считала себя пустоцветом. Ездили они и в город, к светилу медицины, к профессору Богатьеву, кой славился в высших кругах, как знаток своего дела. Барыне пришлось перенести у него престыдное обследование, но она мужественно стерпела этот срам, лишь бы уже понять, отчего её лоно отторгает всех зачатых ими с мужем младенцев. Профессор прописал лекарства и отдых на минеральных водах. Однако всё было напрасно. И вот, когда уже не чаяли, она понесла и, благополучно выносив, родила сына, названного в честь деда, отца барыни, Петром. Отец был богатым купцом, владел магазинами в городе. Иные злые языки поговаривали, что муж её, Андрей Евлампиевич и женился-то на ней только потому, чтобы поправить бедственное своё положение, ну а отец её Пётр Иванович, решил сделать выгодную партию и привить внукам дворянскую кровь и титул. Но Лизавета Фёдоровна знала, что это не так. Они с Андрюшей нежно любили друг друга, он так пылко признавался ей в своих чувствах, так настойчиво ухаживал за нею и добивался её расположения, что сомнений быть не могло – он крепко любит её. А что болтают, так на то они и сплетники, чтобы множить зло и радоваться чужому несчастию. Но в тот день уверенность Лизаветы Фёдоровны в чувствах своего супруга пошатнулась, ибо она застукала его с девицею Анною Прокопьевой в дальней зале, где стоял рояль. Муж придерживал Анну за талию, усадив на рояль, а бесстыдница нагло хихикала, с вожделением поглядывая на мужчину. Завидев Лизавету Фёдоровну супруг смутился и что-то пробормотал в своё оправдание, тут же выйдя прочь, и, удалившись к гостям, а вертихвостка Анна, даже не покраснев, продолжала стоять и пялиться на барыню, ехидно и зло улыбаясь и не отводя глаз. А ведь однажды Лизавета Фёдоровна подслушала у прислуги, что барин-то давно тайком имеет дела с девицей Прокопьевой, та, де, положила на него глаз, ведь ей пошёл уже двадцать второй год, а она всё была не замужем и уже считалась старой девою. Когда Лизавета Фёдоровна вошла, все замолчали, и как она не пыталась выпытать что-то, ни слова более не произнесли. И барыня решила, что это всё людские толки, чепуха одна, да и забыла как-то об этом. И вот сейчас, застав мужа с Анною, Лизавета Фёдоровна задумалась. Но вскоре ей стало не до того. Спустя три дня после крестин Петруши, мальчик захворал. Его словно подменили. Спокойный и румяный до того, сделался он вдруг бледным и капризным, всё время плакал и сучил ножками. Решив, что это колики, барыня подавала младенцу укропную водичку, но ничего не помогало. Вызвали врача – тот тоже не нашёл ничего, велев барыне пить больше горячего чаю с козьим молоком и гулять на свежем воздухе. А потом Лизавета Фёдоровна нашла в зыбке, под пышною перинкой, свёрток из Петрушиного чепчика, а в нём две куриных лапы, перевязанные в форме креста чёрными и красными нитями, скреплёнными воском, будто накапанным со свечи, и со всех четырёх сторон того «креста» торчали четыре ржавые иглы. Барыня ужаснулась – нешто порча? Кто мог такое подкинуть? И тут же всплыла в памяти довольная морда девицы Прокопьевой в зале с роялем. А ведь зала та находится у самой лестницы, аккурат через коридор от спальни барыни, где сейчас стояла и колыбель.
– Мерзавка, – барыня побелела от гнева, сжав кулаки, – Ну, я ей это так не оставлю.
Тайком вызвала она к себе через слуг бабку Бахариху, прозванную так за красивые складные речи – в открытую делать такое барыне не пристало – и едва дождавшись её прихода, всё поведала старухе.
Та почмокала губами, оглядела подклад, нахмурилась и сказала:
– Сильная порча. Знающей колдуньей делана. Не нашенские это. Можа из городу кто. Я не смогу помочь. Не по моим силам.
И как барыня не умоляла, какие богатства не сулила, старуха только качала головой и твердила, как заведённая:
– Не могу. Не в моих силах. Иглы те в покойника на ночь втыкали, а после в работу пустили. Как покойник в могиле гнить начнёт, так и младенец твой помрёт. Утянет он его за собой. Девка молодая