Лизавета Фёдоровна в сердцах прогнала бабку и задумалась, кто же сумеет ей помочь. Нет сомнений в том, что проклятый подклад сделала Прокопьева. Дрянь. Она за всё ответит, паскуда. И Лизавета Фёдоровна другим же днём отправилась в город, с тем, чтобы найти того, кто сумеет ей помочь. И нашла. Люди указали ей на один дом. Принял её старик. Сказал, что возьмётся за работу. Только, де, сказывать о том, никому нельзя.
– Каждое утро ко мне езди сорок дён подряд и дитё привози. Сниму я порчу и верну всё злодейке. И да, крест-то с шеи сними. Не смогу я с ним.
Так и стала делать Лизавета Фёдоровна. И к счастью, муж ни о чём не заподозрил. Она сказывалась, что к доктору ездит, а тот шибко и не интересовался. Тем более Петрушеньке полегчало. Только вот в такие ночи, как нынешняя, на исход луны, мальчонка становился беспокойным и плакал. Ну, да ничего, всё пройдёт. А поганке этой уже прилетело, лежит вон, помирает, язвами вся трупными пошла. Ни один врач помочь не может.
– Так тебе и надо! Хотела чужого мужа получить, а получишь сырую могилу, – усмехнулась барыня, – А саван будет тебе платьем подвенечным, злодейка!
Она с любовью посмотрела на своё дитя, которое сладко спало в её объятиях, и тихонько поднявшись с кресла, осторожно уложила сына в колыбель, проследив за тем, чтобы лунный свет не проникал сквозь шторы, а затем прилегла и сама.
Глашку разбудили громкие вопли. Она всполошилась, соскочила с лавки, голова её закружилась спросонья и она ухватилась за угол, чтобы не упасть. А из кухни уже бежала Марфа со склянкою в руках, а за нею неслась Пелагея Никитична, главная по домашней прислуге. Они пронеслись мимо Глашки, чуть не сбив ту с ног, и скрылись за дверью спальни, откуда неслись страшные, леденящие кровь в жилах, вопли. Глашка, поколебавшись с мгновенье, последовала за ними. Она знала, что её помощь понадобится, но всё ж таки пока ещё не могла привыкнуть к этим сценам, что случались всё чаще. Поначалу только на убывающей луне, а в последнюю неделю уже трижды было. Оттого и караулили они по очереди барыню, ночуя у той под дверью. Барыня Лизавета Фёдоровна – лохматая и со страшным, перекошенным лицом – билась в припадке. Она каталась по полу и рвала на себе сорочку. Изо рта её шла пена. Глаза безумно вращались, сверкая белками. Одним движением она выдрала прядь своих волос и по виску потекла струйка крови. Кожа её, обезображенная многочисленными мокнущими язвами и струпьями, внушала ужас.
– Барыня, барыня, матушка, что вы, нельзя так, нельзя, – уговаривала её Марфа, а тем временем высокая, жилистая и широкоплечая, как мужик, Пелагея Никитична, одной рукой подняла барыню с пола и, крепко сжимая, чтобы та больше не повредила себя, понесла в постель.
– Где Петруша?! Где мой сын?! Где ребёнок?! Убили! Убили! – кричала Лизавета Фёдоровна, брыкаясь и кусаясь.
– Чего глядишь, убирай скорее! Ишь, опять накрутила, – Марфа кивнула Глашке на свёрток в люльке.
Глашка схватила его и выбежала из спальни не в силах видеть более эту жуткую сцену. Она развернула многочисленные пелёнки и вынула полено, что было спелёнуто в них. Кинула его с глухим стуком к печи, и понесла пелёнки в прачечную. Когда она вернулась, барыня уже успокоилась и только рыдала горько и безутешно. Марфа, споившая ей прописанный доктором раствор из склянки, стояла рядом и гладила её по руке, утешая как ребёнка:
– Будет, будет, Лизавета Фёдоровна, всё пройдёт. Дурная луна нынче была. А завтра уже будет легче. Тише-тише.
Наконец, барыня уснула, бабы вышли из спальни, притворив за собой дверь, и пошли на кухню – испить чаю перед тем, как приступить к дневным хлопотам. К ним присоединилась и Глашка.
– Беда, – вздохнула Пелагея Никитична, – Никак не отойдёт барыня после смерти Петруши, совсем умом тронулась, бедная. Да и барин хорош, пропадает дни и ночи с этой девкой, Прокопьевой.
– Думается мне, что выжидают они, покуда Лизавета-то Фёдоровна помрёт вслед за сыночком, да и женятся опосля. Судя по всему барыне-то уж недолго осталось, не ест ничего, высохла. И доктор ничего поделать не может, – оглядевшись по сторонам, и, склонившись к самому столу, прошептала Марфа, – И с чего только младенчик-то помер?
Она горько вздохнула:
– Ить такой розовощёкий был, гожий… Вот что судьба-злодейка делает.
– И как нам житься-то будет при новой барыне, ежели эдак случится? – покачала головой Пелагея Никитична, – Анна-то Прокопьева, бают, шибко крута нравом, не чета нашей кроткой Лизавете Фёдоровне.
Бабы склонились над чашками, горестно цокая языками и продолжая шептать. Глашка же не слушала их разговора, она по завсегдашней привычке глазела в окно, мечтая о чём-то своём. Наступало утро. Нежно-розовая дымка покрыла сад невесомой вуалью и росы упали бисером на травы. Там, на горизонте, где находилось сельское кладбище, почудился Глаше средь уходящей пелены тьмы, на чёрном звёздном плаще царицы-ночи, образ женщины с младенцем на руках, что белым облаком нарисовался на небе. Мать с улыбкой смотрела на своё дитя и кивала головою. Затем подняла глаза и посмотрела на Глашу, а после развернулась спиной и пошла прочь. Глаше показалось на миг, что это барыня их, Лизавета Фёдоровна с сыночком своим Петрушею. Она моргнула и видение тут же исчезло.
– Почудилось, – решила Глашка.
Через несколько дней Лизаветы Фёдоровны не стало.
Головешка
Глава 1
– Родила Оленька робёнка – ни рук, ни ног, одна головёнка!
Древняя, чёрная, как смоль, старуха, сидела у окна, и, косясь вороной на улицу, злобно ворчала себе под нос, перебирая трясущимися пальцами складки такой же чёрной, как она сама, домотканой юбки, собравшейся пузырём на тощих острых коленях. Ссутулившись на лавке горбатым кулём, нахохлившись сердитой, взъерошенной птицей, старуха беспрерывно шамкала беззубым ртом, и казалось, что она неживая, и кто-то просто дёргает внизу, под лавкой, за ниточку, а деревянные угловатые челюсти с тонкими змеистыми губами, открываются и закрываются с каким-то глухим, мрачным стуком. Так стучит крышка гроба, опускаемая на домовину – безнадёжно, уныло и скорбно. Старуха затянула потуже узел платка под острым, выступающим уступом подбородком, устремила из-под седых густых бровей колкий, острый взгляд маленьких чёрных глазок на хлопочущую у печи женщину в пёстром переднике. Подол сарафана она подоткнула к коленям, чтобы не мешал, руки, до локтей присыпанные мукой, были пышными и уютными, как и караваи, которые она доставала из печи и, положив на стол, укрывала рушничком – потомиться.
– Вот так, пущай пообмякнут маненько, – сказала она, вынимая последний и укутывая его в полотенчишко, как мать пеленает младенца – ласково и заботливо. Закончив, она выпрямилась, потёрла кулаками поясницу и поставила пёкло в угол.
– Отродясь в нашем селе таковых не нарождалось, – не унималась старуха, – Как теперича людям-то в глаза глядеть?
– Маменька, да уймитесь вы ужо, – тяжело вздохнула женщина, крупные завитки каштановых с проседью волос прилипли к её блестевшему от пота лицу, щёки румянились от жара печи, глаза блестели, – И без того тошно. Али сами не видим и не знаем? Сердце рвётся глядючи. Да только нам-то полбеды, а вот Олюшке каково? А младенчику, а? Ить ему таковым жить.
– А и незачем йому жить! – отрубила, как топором взмахнула, старуха, и губы её задрожали сильнее, – Уж лучше пущай помрёт скорее.
– Матушка! – всплеснула руками женщина, – Да что ж вы такое баете-то! Как язык только поворачивается говорить такое! Не ровен час, Олюшка вернётся да услышит. Ей и без того тяжко. Всё плачет, бедная, себя корит.
– А хошь бы и не возвращалась. За тако дело можно смело её назад родителям вертать, – старуха была неумолима, – Подсунули бракованну девку. А я вам говорила, говорила!
Она потрясла жилистым узловатым кулаком и с силой, не вяжущейся с образом дряхлой старости, опустила его себе на колено, постучав для