– Хватит, маменька, – голос женщины стал твёрдым и в нём зазвенели железные нотки, – Сколько можно? Сейчас Алёшеньку разбудите. А Олюшка ещё не воротилась, чем я его кормить стану?
– А и неча йово кормить. Вона, вынесла бы на мороз в сенцы, покуда мать бестолковая где-то рыщет. Пущай приберётся. Всем же лучше будет. И самому житья нет, и нам с йом маиться.
Женщина устало отвернулась, видно было, что разговор со старухой даётся ей с большим трудом и она прикладывает все усилия, чтобы терпение её не рухнуло окончательно.
– Житьё-то оно у кажного своё, – вздохнула она, – Коль Бог привёл его такого в мир, так знать для чего-то это нужно было. Знать для какой-то пользы и он народился. Во благо людям.
– «Для пользы!» – передразнила хрипло старуха, – Кака с йово польза?! Много ты понимаешь, Донька! Молчала бы! Супротив матери слово молвить поостереглась. Прокляну!
– Да уж всю жизнь проклятыми живём, – выходя из задней избы в переднюю, бросила Авдотья через плечо, – Неча пугать. Пуганые…
Она подошла к зыбке, висящей в углу, склонилась низко, подправила пелёнки, прогнала невесть откуда взявшуюся в избе муху, которой давно пора было спать, но, разомлевшая, та лениво жужжала, низко летая, и то и дело ударяясь о преграды на своём пути.
– Ты ж моё золотце, ты ж моё дитятко, внучек мой долгожданный, – Авдотья с любовью поправила прядочку светлых волосков на головке ребёнка, – Спи, спи, мой ты родненький. Старую бабку не слушай. Брешет она, дура эдакая. Всю жизнь злющая была, как собака бешеная. Натерпелась я от неё, да куда ж её денешь, мать родная всё ж таки. Кто ж её досматривать будет? А тебя я в обиду не дам, радость ты моя.
Тонкие веки младенца дрогнули, вслед за ними длинные реснички, нахмурился было лобик, но тут же снова разгладилась складочка промеж бровей и ровная, тихая улыбка озарила личико. Авдотья горько улыбнулась, перекрестилась на образа в углу, окинула взглядом комнату, в избе царил полумрак, за окном зачинались зимние сумерки. Рябина за окном качала ветвями на ветру, легонько скреблась в стену, словно просясь внутрь, в тепло.
– Господи, помилуй нас грешных. Нехорошо так говорить про матушку, да сил уже нет с этой старой ведьмой. Всю-то кровушку она мою повыпила. Так мало ей меня, теперь ещё и на сношеньку мою взъелась. А что Олюшка? Хорошая она девка. И сына нашего, Матвейку, шибко любит.
Женщина обернулась назад, из задней избы всё ещё слышалась приглушённая воркотня старухи, которая никак не могла угомониться.
– Ишь чего, исходит желчью. И как самой от себя не тошно жить-то вот эдак, всех кругом ненавидеть?
Авдотья покачала головой, качнула зыбку.
– А ты спи, спи, соколик мой ясный. Вот ужо подрастёшь, дедка тебе колясочку способит, чтобы ты в ней катался. Жизнь она хорошая. Хоть и тяжко порой, да всё ж таки любо жить на свете. Не слушай бабку злую, всё у нас наладится. Господь всё управит, не оставит нас.
Она смахнула набежавшую слезу, снова поправила кулёчек, лежавший в колыбели. Был он совсем крохотным, вполовину лишь обычного младенчика. А всё оттого, что родился Алёшенька без ножек и ручек. Точнее, они были, да только такие малёхонькие, недоразвитые, что и не считались за них. Из плечиков мальчика торчали два бугорка, с горошинками пальчиков, что будто начали пробиваться сквозь кожу, как семена весной, да силы не хватило и они так и остались где-то глубоко внутри, едва проклюнувшись своими макушками наружу. То же было и с ножками – округлые, с маленькое яблочко, холмики, с выступающими проростками пальцев, ни пятки тебе, ни стопы…
Когда повитуха, принимавшая роды у Олюшки, случившиеся аккурат на Покров, увидала младенца, то перепугалась и даже предложила молодой матери тут же вынести его в предбанник, чтобы «Прибрал Господь мальца убогого, не жилец это». А уж Олюшка, когда ей показали сына, вовсе с ума было сошла – сначала плакала сильно, убивалась, а после замолчала. Первое время ни слова не говорила. Авдотья шибко тогда за неё испужалась, кабы вовсе девка не онемела. Но ничего, мало помалу заговорила снова сноха. Но всё ж таки то и дело украдкой плакала и крестилась, Авдотья видела. Жалела она сноху, но чем помочь не знала. Да и чем тут поможешь? Она не Господь Бог, где взять ручки и ножки? Из глины не слепишь, жизнь не вдохнёшь, как в Адама. Назвали мальчика Алексеем. На Рождество окрестили дитятко. И не думали, что доживёт до сих пор, а он ничего – пошёл и пошёл в рост. Кушал хорошо. К счастью, молока у Олюшки много было.
– Ни ручек, ни ножек, а личико какое Господь дал нашему Алёшеньке, чисто ангельско, – говорила шёпотом Авдотья мужу Петру.
Мальчик с лица и вправду был гож, чувствовалась уже в нём будущая порода. Хотя, откуда бы ей взяться в простой крестьянской семье? Авдотья с мужем жили просто. Она хозяйство вела, Пётр на барина работал, лес валил, другую какую работу делал по надобности. Сейчас и сын Матвей с отцом батрачил. Нажили они с мужем четверых детей. Только двойнята да ещё одна доченька померли малыми, и до двух лет не дожили, один Матвейка и выкарабкался. А прошлым годом женился сын, сноху в дом привёл, Олюшку. Тоже из простой семьи. Славная девушка, скромная, трудолюбивая. Авдотье с хозяйством в разы легче стало. После отяжелела сноха, уж как они все радовались. Одна лишь бабка Варвара всем была недовольна. Да уж она всю жизнь эдака была, никто и не удивился. А она всё пророчила страхи да ужасы. Вот и накаркала, карга. Авдотья всхлипнула. Язык у её матери всегда поганый был. Что ни скажет, всё спортит. Любое дело. Уж они с мужем лишний раз ей и не сказывали заранее ни об чём. Сглазит, как пить дать. Авдотья была у матери младшей. Старшие братья уже умерли к нынешнему дню, отца и вовсе она не помнила. Молодым помер. Вот и досматривала мать сама. А у этой здоровье было пышущим. Только на словах жаловалась на то, да сё. Сама же и не чихнула ни разу, сколько жила на свете.
В сенцах стукнуло. Авдотья поспешила навстречу. Олюшка вернулась. К родителям бегала в гости, через две улицы. Хотела и Алёшку с собою взять, да Авдотья не позволила, нечего ребёнка студить, день нынче морозный.
– Да и сама отдохнёшь. Ступай, дочка, погости у матушки с батюшкой. Вот, гостинца им снеси от нас. Тут медок да сальца кусок, – проводила она после обеда сноху.
– Спасибо, матушка, – поклонилась та.
– Да будет, будет. Ступай. Я за Алёшенькой пригляжу.
Авдотья шагнула через порог и вышла в заднюю избу, успев перехватить сноху у двери. Иначе старая снова привяжется. Случая не упустит. Проходу Олюшке не даёт – и кашу не так варишь, и муку не так сеешь, и полы не так метёшь, а уж пуще всего ненавидела бабка Варвара своего правнука Алёшу, и не проходило ни дня, чтобы поганый её язык не желал ему смерти.
Глава 2
Авдотья подоспела аккурат вовремя. Дверь в сенцы распахнулась и на пороге в клубах морозного пара нарисовалась невысокая ладная фигурка в тулупчике. Она ввалилась в избу клубком, разрумяненная и весёлая. У Авдотьи отлегло от сердца – слава Богу, выправляется помаленьку девка, а то всё слёзы лила украдкой. Да и то дело – братец любимый со своей семьёй в гости к родителям приехал, вот и повидались с сестрёнкой. Он-то далёко отсюда жил, нечасто наезжал.
– Ну что там? Как маменька с тятей поживают? Всё ли ладно? – подкатилась она к снохе, приобняла.
– Всё ладно, маменька, спасибо, гостинцы ваши передала, так и мои велели вам передать, – с улыбкой Олюшка протянула свекрови небольшую корзину, укрытую тряпицей, – Там пироги, матушка моя нынче только пекла, свежие! Кушайте с бабушкой на здоровье! – Олюшка распахнула тулуп, весело болтая, стянула с ног валенки, развязала полушалок.
– Не нать мне