Ну пойду воспитывать подрастающее поколение! Стану делать то, в чем себя вижу. Ну и подумаю позже, чем помочь России. Времена-то не простые настали.
Глава 6
10 сентября 1810 года
Ярославль
Мы шли молча. Впереди, словно бы по этапу на Сахалин, шел парень. Сгорбился, уже не был таким резвым и нахальным.
Уже у самой двери приемной меня окликнули:
— Господин учитель!
Обернувшись, я увидел одного из мальчишек, что выбежали из гимназии вместе с хулиганом. Тот, запыхавшись, подбежал ко мне и затараторил:
— Вы… вы не знаете… Я премного благодарен. Это же бесчестно… Нас заставляли врать… Я знаю, кто скрал калачи в трапезной… Это…
— Да уймись, Захар! — зло потребовал хулиган, на которого недвусмысленно смотрел подбежавший худощавый парень с очках.
Явно калачи из столовой воровал мой конвоированный.
— Благодарю вас, но, пожалуй что, я справлюсь и разберусь, — сказал я.
Честный ребенок, но в понимании подростков — выскочка и стукач. И он не унимался.
— Вы должны…
— Идите! Я! Сам! Разберусь! — с нажимом, чеканя слова, сказал я.
Я-то уже понял, кто булку в столовой украл. Вот только не всегда такие знания нужны. Ну если только нет желания стать для учеников врагом, разорвать еле намечавшийся контакт с одним из них.
Парень этот, Захар, и вправду пошел прочь, но постоянно оглядывался, с недоумением в глазах пялился на меня. Наверное, он имеет обычно куда как более благодарных слушателей.
— Где мы можем поговорить? — спросил я.
— А? Господин учитель? Вы мне? — совсем иным тоном, будто бы сломался, спрашивал пойманный мной грубиян. — А директор как же?
Однако тут следовало подумать, ведь, кроме грубости и неуважения к учителю, и предъявить-то парню нечего. Ситуация складывалась двоякая. С одной стороны, дисциплина требовала жёсткости. Но в его вызывающем поведении читалась не столько злоба, сколько отчаянная попытка самоутвердиться, подсознательное стремление привлечь к себе внимание.
Это крик парня о том, чтобы его увидели. В подобном настроении, да еще и при явно ураганных гормонах, и не такое начудить можно, при этом оставаясь небезнадежным и вполне исправимым. И сейчас, начиная ломать характер, можно получить в итоге монстра. Нельзя. Я за методики Макаренко, я верю, что любого шкета можно перевоспитать.
— Как зовут? — спросил я, не собираясь пока что открывать дверь в приемную директора.
— Егорием…
— Фамилия ваша какая?
— Костромской, — горделиво заявил Егор.
— Жду извинений, ученик Костромской…
— Я был не прав, простите, — повинился парень.
Он склонил голову и даже дышал с трудом, такие его обуревали чувства, но говорил искренне. Большего от него требовать не стоило. И так было видно, что через гордыню Егорка переступил.
— Ты, как я посмотрю, ничего не боишься, — в ответ я несколько лукавил.
Боится. И ещё как боится. И уж точно теперь не опозорится перед своими сверстниками, которые даже не попытались пойти следом за нами, чтобы его отбить. Он боится гнева своего отца. Одновременно жаждет того, чтобы отец обратил внимание, может быть, даже и через свой гнев. Или не отца?
— На первый раз я могу простить вас за то, что вы позволили себе этак по-хамски вести себя со мной, Костромской. И прошу вас правильно подобный мой поступок оценить. Это нисколько не слабость…
— Господин учитель, но я не нуждаюсь в жалости, — всё же перебил меня Егор.
— А тебя, — я наклонился к самому лицу парня. — Никто жалеть и не будет. И уж тем более, если ты продолжишь себя вести так, как ведёшь.
Я поправил куртку на парне.
— Жду от тебя понимания, и чтобы на моих уроках ты проказ никаких не учинял. А ещё скажешь своим товарищам прекратить, да и сам чтобы не смел унижать и подначивать других учеников, — сказал я. — Коли есть среди них у тебя авторитет, так воспользуйся им верно
Егор молчал. А потом с вызовом посмотрел на меня.
Он, вроде бы, независимым жестом скрестил руки на груди, но в его взгляде мелькнула растерянность. Я одернул руки парня, не дал перед собой такие стойки борзые принимать.
— А если… я не согласен? — всё же пробормотал Егор.
— Тогда мы с тобой так и будем ходить по кругу: ты — провоцировать, то есть побуждать меня действовать, наказывать. И в итоге что мы получим? Проиграем оба. Но если ты готов сделать шаг навстречу, я тоже готов забыть, что было.
Он помолчал, потом бросил короткий взгляд в окно, словно ища поддержки у кого-то невидимого.
— И что вы хотите от меня?
— Помощи, — прямо сказал я. — Не мне лично. Но если ты покажешь, что новый учитель — не враг, а человек, который хочет помочь, то остальные, верится мне, последуют твоему примеру.
Егор нахмурился ещё сильнее, но теперь в его лице проступила задумчивость.
— С чего вы взяли, что я тут главный?
— Потому что от тебя убегают, а рядом с тобой бегут. Потому что ты первый кричишь — и остальные подхватывают. Это и не плохо само по себе. Но сила должна идти рука об руку с ответственностью и добром, — научал я парня.
Он, наконец, посмотрел мне прямо в глаза. В них всё ещё читалась настороженность, но уже без прежней агрессии.
— И вы не боитесь моего дяди?
— А кто же ваш дядя?
— Секретарь принца Ольденбургского, губернатора, — подбоченившись и горделиво подняв подбородок, сказал парень.
— Не боюсь, — сказал я, усмехаясь, и потрепал парня за волосы. — Да и дядя ваш — не вы сами. Это важно помнить. Все иди.
Тут же из-за угла показались три мальчишечьи мордашки. Егор поравнялся с ними, повернулся.
— Мы не закончили. Зря вы к нам пришли, — выкрикнул он, тут же убегая.
Нет, не своим голосом он это сказал. Я чувствовал, что парень не запущенный. Но… могу от него еще натерпеться. Да ладно, плавали, знаем.
Может быть, и не самым лучшим образом я предотвратил конфликт. Но за свою педагогическую деятельность кое-что понял: к директору поведёт ученика только тот педагог, который уже расписался в собственном бессилии.
Не стоит жаловаться директору по каждому происшествию. Таким образом обесценивается сам учитель. А ещё подросткам всегда нужно давать второй, а иногда и третий шанс.
Захлопнуть перед молодым человеком дверь всегда можно успеть. А вот когда её откроешь снова, вроде