Я осмотрелся. Направился в сторону, где, по моему разумению, должен находиться пансион, ученическое общежитие.
— Поэзия — суть вершина словесности… — множество глоток в каком-то классе, мимо которого я проходил, прокричало немудрёную фразу, и я даже вздрогнул от неожиданности.
Подобное утверждение я бы с удовольствием оспорил.
Не без удовольствия я так же подискутировал бы на тему того, стоит ли ученику подавать материал таким вот образом, когда он должен затверживать фразы наизусть. А то, что сейчас происходит за дверью, есть не что иное, как зубрёжка. Предмет-то понимать нужно. Когда ученик влюбляется в науку — он ее постигает. Нет обратной связи — да хоть в доску расшибись, но твоего предмета знать не будут.
Но мой путь лежал дальше ученических классов. Поднявшись на второй этаж, пройдя ещё несколько кабинетов, я уткнулся в массивную дубовую дверь. И даже через неё смог услышать крик. А там уже начинался пансион — комнаты, в которых спали ученики гимназии. На третьем этаже в этом же крыле пансион уже Демидовского лицея.
А между тем, из-за двери продолжали кричать.
— Холуй! Как смеешь ты являться ко мне и требовать, чтобы я взял вещи на сохранение будь кого? Тут моя вотчина! Мне решать. А ты — пшел вон!
Я насилу расслышал тихий ответ:
— Виноват, ваш бродь, — отвечал Митрич.
Я тут же распахнул дверь и увидел сгорбленного моего товарища, единственного пока человека, который хоть чем-то мне помог.
— Это мои вещи, сударь, — спокойным голосом сказал я. — Я здесь учитель. О чём же шум?
Я полагал, что это объяснение само собой уладит недоразумение. Однако тот человек, что отчитывал Митрича, зыркнул на меня волчьим взглядом.
— Это ничего не оправдывает. У меня нет распоряжения насчёт того, чтобы ваши вещи здесь хранить. И не имею никакого желания иметь общение с вами, кем бы вы ни были, — в резкой форме ответили мне. — Вы… Вы… Мне неприятно…
Я даже слегка опешил.
— Неприятно? А вы немного ли на себя берёте, милостивый государь? — сказал я, делая шаг навстречу хаму.
Тот не стушевался.
— Немного беру, особливо в отношении тех, кто по долгам своим не платит и лицо своё роняет в хлебном вине, — был мне ответ.
Кулаки чесались неимоверно. Но я понимал, что решать вопросы только лишь физическим воздействием — это путь в никуда. Я ещё не провёл ни одного своего урока, который подтверждал бы если даже не мой авторитет, то хоть тот факт, что я действительно принят на работу.
Вместе с тем молчать, когда в отношении тебя имеет место быть явная грубость и пренебрежение, не стоит.
— Вы явно противоречите себе. Только что сказали, что не знаете меня, как тут же раскрываете мою личность. Что же это? Ведь явная ложь, — сказал я. Но как только мой оппонент открыл рот, чтобы вновь высказаться, я поспешил добавить: — Нравится вам или не нравится, но я здесь буду жить. На то есть распоряжение директора. Но я к вашим услугам, если вы, сударь, принимаете мой вызов. Стреляться? Если что, то я отлично фехтую и с большим удовольствием сделал бы на вас сотню порезов. А если не принимаете вызов, то извольте не сотрясать воздух. Иначе можно и кулака моего изведать.
Мужик, только что выкатывавший грудь колесом и готовый, казалось, на своём стоять до последнего, посмотрел на меня изучающе. И я даже хотел, чтобы он что-либо сказал в отношении меня. Ну пожалуйста! Нужно же хоть какое-то оправдание тому, что я его ударю. Например, пусть согласится помериться силушкой молодецкой.
Однако я знаю таких людей. Мнят себя пупами земли, но, едва встречают отпор, непременно сдают назад.
И в целом… Это я вдруг разучился общаться? Кроме как с мужиком Митричем и нашел общий язык? Нет, я и в прошлой жизни, но чтобы вот так… Пора записывать своих недоброжелателей, а то скоро со счета собьюсь.
— Думается мне, что здесь погорячились, — процедил сквозь зубы комендант пансиона.
Пусть он тем самым как бы делил свою вины с Митричем, который стоял тише воды ниже травы, но всё-таки на рожон на попёр.
— Впредь, сударь, следите за тем, что и о ком вы говорите. Или выбор оружия за вами, — сказал я.
— Оставлю за собой право выбора времени. А нынче служба, — сказал тот и даже, скотина такая, сделал вид, что нисколько не уронил своё достоинство.
А вот это неожиданно! Я уже и не надеялся на неё, но память подсказала, что я имею дело с комендантом, которого слушает и сам директор и с которым никто не хочет ссориться. А ещё что это опасный человек. Вот только не знаю, насколько он может быть опасным, если струсил даже принять вызов.
— Я покажу комнату, — через некоторое время сказал комендант.
Я последовал на ним. Митрич посмотрел вслед, было слышно, как тяжело вздохнул и понес мои скромные пожитки за мной.
Давно я в тюрьмы на экскурсии не хаживал. Может там даже и поуютнее будет. Убого — это не то слово. Маленькое помещение. Большую половины площади занимала кровать, на вид даже хуже, чем та, на которой я очнулся. Стула не было. Лавка по типу табурета, стол… Но такой, для письма, так сказать, на одну персону. Шкаф? Нет такого. Сундук стоит, который, как кажется, мог бы знать и основателя города, князя Ярослава Мудрого.
Стены серые, пошарканные. Я даже стал глазами искать надпись что-то вроде «век свободы не видать», ну или что-то еще в блатной романтике.
Долгое время я сидел на краешке кровати в задумчивости. Не хочется в этом себе признаваться, но я боялся уснуть. Или нет… Это не страх. Оттягивал момент. Разные мысли роились в голове, я никак не мог прийти к однозначному выводу, что же для меня лучше.
— Вот же ситуация, — по привычке ещё из прошлой жизни разговаривал я сам с собой. — И там творится ужас: Великую державу дербанят приватизациями своими. И тут, будь оно неладно, попал, как кур в ощип. И где лучше? Тут? И молодость себе вернуть?
Кто-то может подумать о том, что разговаривать с собой — это признак психологических отклонений. Ну пусть такой человек попадёт на приём к врачу-мозгоправу. Поймёт тогда, что нет людей с идеальной психикой.
Как говорил один мой знакомый, приятно иногда поговорить с умным человеком. И меня к диалогам с собой привела моя привычка к