Самойлов вышел за дверь, но резко рванул влево, стараясь, очевидно, не встретиться с Покровским и выйти из помещения другим ходом.
А через несколько минут в комнату зашёл городовой.
— Ошибка, значит, господин Дьячков, вышла. Но вы не серчайте на нас. Служба этакая у нас, — городовой, казалось, искренне развёл руками.
Но почему-то мне казалось, что он не настолько глуп, чтобы не понимать, что именно тут произошло.
— Как вы смели не явиться на урок? — с такой претензией в комнату вошёл Покровский.
А у меня складывалось впечатление, что это помещение, которое используется как камера предварительного заключения, становится уже чуть ли не моим кабинетом. Вывесить, что ли, на двери график часов приёма граждан?
— Прошу простить меня, господин директор, вышло некоторое недоразумение. Но обстоятельства были несколько сильнее меня, — сказал я, вставая с лавки и отряхивая пыль и осыпавшуюся на мои штаны от частого открывания дверей здешнюю штукатурку.
Уже скоро мы шли с Покровским в гимназию. Странно, что он прибыл пешком, а не на какой-нибудь бричке. Тем более, что на балансе гимназии явно был хоть какой-то экипаж.
Что? Тоже со мной решил поговорить?
— Я должен быть с вами несколько откровенным, господин Дьячков, — пройдя лишь несколько шагов, действительно начал разговор директор.
— Я весь внимание, — уже несколько усталым голосом сказал я.
И что им всем нужно от меня?
— Знаете ли вы, что Голенищев-Кутузов прибывает… в некотором противоречии с господином Карамзиным, с коим вы учинили ссору, и об этом знает весь высший свет? — спросил директор.
— Осведомлен, — несколько сухо ответил я.
Я даже не понял, откуда именно: моё ли послезнание подсказало или же память реципиента. Но в голове всплыли мысли и образы.
Да, на заре противостояния в Российской империи западников и славянофилов был такой сюжет, когда теория истории и в целом концепция развития Империи Карамзина столкнулась с серьёзным сопротивлением.
В какой-то момент на острие этого противостояния был даже Александр Сергеевич Пушкин, который считал, что русский язык самобытен и что в нём не обязательно должно быть много заимствований из языков иностранных. И что он динамичный и новые слова могут появляться в нем всегда. Выходит, что одним из адептов зарождающихся славянофилов был этот самый Голенищев-Кутузов.
— Мне нужно, чтобы вы перевели на себя всё внимание куратора просвещения губернии, — сказал директор.
Однако предложение это было… смелым, если не назвать его попросту наглым. Я посмотрел на Покровского с сомнением.
— Никифор Фёдорович, это… требует прояснения, — проговорил я для начала мягко, не желая начинать ссору. — Правильно ли я понимаю, что вы, опасаясь принимать чью-либо сторону в споре Голенищева-Кутузова и Карамзина, решили, что мне уже терять нечего, ибо я опорочил своё имя, и потому могу откровенно веселить проверяющего словами против его соперника? А потом, когда проверка уедет, вы сможете этак лёгкой рукой уволить меня, чтобы не вызвать гнев уже Карамзина?.. Помилуйте, господин директор, это лукавство, — сказал я.
И понял, что попал в точку. Покровский явно тяготился своим решением. И теперь пыхтел да смотрел в землю, не решаясь даже идти вперёд. Впрочем, я не стал ставить его в неловкое положение и тоже остановился. Нужно подумать, как ему в этом помочь, при этом окончательно себя не закопав.
Хотя было бы интересно увидеть, как будут выкручиваться он со своим братом, если вдруг Голенищев начнёт говорить о пагубности влияния Карамзина на отечественное просвещение. Не согласиться с проверяющим будет сложно. А согласиться — так накличешь беду от весьма влиятельного историографа его императорского величества Михаила Николаевича Карамзина. Или я сильно преувеличиваю возможности Карамзина?
И теперь Покровский-младший хочет, чтоб я своим телом закрыл амбразуру. Однако ж со всего нужно иметь свою выгоду.
— У меня есть встречная просьба к вам. Вы дозволите создать музей древности при гимназии. И это вам тоже пойдёт на пользу, а я уже найду, что в этот музей положить. А ещё: если те работники, которые нынче возводят фундамент будущего здания, принесут что-то особо важное, то вы поможете мне это выкупить у них, — сказал я. — Из фондов школы.
Это была одна из просьб, но, скорее, прозвучавшая как ультиматум. Но после этого мы оба спокойно пошли вперёд, будто ничто и не мешало нам вот так прогуливаться. И только лишь когда мы уже подходили к гимназии, директор коротко ответил:
— Я поспособствую вашему музею.
— Нашему, господин директор. И уж поверьте, если правильно подать музей, то проверяющий будет в восторге, — обнадежил я директора.
Покровский пошёл в сторону своего дома, расположенного рядом с гимназией, а я направился в пансион. Откровенно хотелось помыться, правда, я даже не представлял, как это можно сделать в тех условиях, в которых я жил.
Пришел, сел на стул. Попробовал облокотиться на спинку, услышал треск.
— Вот так и жизнь моя трещит… Ремонт нужен, — сказал я.
Итак… чтобы выбить главный козырь у Самойлова, я должен найти того убийцу, который орудует в Ярославле. Как это сделать, пока ещё не представляю, но обязательно об этом поразмыслю. Попробую…
Кроме того, мне нужно обязательно искать хоть какого-то покровителя. Иначе каждый день выдумывать новую схему и отбиваться мне, с моими возможностями, уже крайне сложно.
— Митрич? — спросил я, когда увидел на входе в пансион своего знакомого.
— Ваше благородие… так я это… вот, пришёл. Не нужно ли чего? — замялся мужик.
— А вот, может, ты мне и понадобишься совсем скоро, но пока нет. Не будешь же ты мне воду носить, чтобы я помылся? — усмехнулся я.
— Отчего же не принести?
Да, действительно, почему бы ему и не принести мне воды. Может, потому что эксплуатация кого-либо мне не нравится? Воспитан я в несколько иной традиции.
— А и принеси. А будет чем дальше расплатиться с тобой за труды твои, так в накладе не останешься, — сказал я.
Тянется, по всей видимости, этот человек ко мне. Наверное, тоже чувствует себя одиноким и брошенным, не воспринимается никем всерьёз. А я, наверное, первый, кто не назвал его скотиной или ещё какими-то словами, да не требовал, а, скорее, просил об услуге.
Я уже собирался лечь спать, когда в дверь постучали…
— Что же за день-то сегодня! — в сердцах бросил я, подходя к двери.
Подходил без опаски. По всей видимости, те, кто мог прийти за моей жизнью, отсрочили свой