— Что же ты, сын мой? Ни на утреннюю не пришёл, ни на вечернюю, — спросил стоящий в дверях священник.
Этого мне ещё не хватало для полного счастья… И только я подумал, что отверчусь делами, как тот добавил новое:
— А нам есть о чём поговорить. И, во-первых, сын мой, ты расскажешь, что ж это за истории такие ты поведал отрокам: про лохматых чудищ и про времена допотопные. Аль учеников ты решил в безбожников перетворить?
Ну вот, мне ещё и проблемы с церковью прилетели. Что ж, поговорим с батюшкой, коли уж пришёл. Авось и от церкви не отлучит. А то в этом времени, которое кажется уже эпохой Просвещения, на деле отлучение от церкви — это отлучение от почти что и от всей жизни.
Глава 16
14 сентября 1810 года, Ярославль.
Строгий взгляд. Изучающий. Темно-русая борода, стелящаяся на грудь. Не густая, может, даже редкая, наверное, долго пришлось такую растить. Он смотрел на меня, как на врага народа, и было видно, как настроился спорить. А вот я устал от споров.
— Отчего же вы ни на заутреннюю, ни на вечернюю не приходите? — спросил человек в рясе.
А я почему-то воспринимал его как человека в форме КГБ, что ли. И взгляд такой же обличающий, будто бы я Родину злостным американцам продал.
— Батюшка, так всё в заботах. Вот зайду в класс да помолюсь на образ, и спрошу у Господа благословения на урок. Разве не ведаете вы, что меня и вовсе в полицейскую управу забирали… — говорил я, прекрасно понимая, что слова звучали как оправдание.
А в таком случае уже я несколько терял свои позиции.
Предполагал ли я, что могут быть проблемы с церковью из-за того, какие первые уроки дал детям? Что ж, от себя не скроешь, такая мысль была. Но что же мне, привирать, чего-то не рассказывать, скрывать от своих учеников? Да я и так многое умолчал. Не говорил, например, что человек произошел от обезьяны…
Ведь это получится, что не бог его таким сотворил. Не приведи Господь.
Можно было бы что-то еще не рассказать, но куда ни кинься в древней истории — везде нарвёшься на церковь. Даже если бы я рассказывал историю монгольского нашествия, то разве можно было умолчать о том, что они хоть и приняли христианство, но почитали ещё и древнеславянских богов? Лгать ученикам? Лгать самому себе? От этого и дремучесть. А я не вижу причин считать менее героическими наших предков только потому, что они верили в Перуна. Да они с этим именем щит на врата Царьграда прибивали!
— Так что, батюшка, приду я при первой возможности, чтобы не серчали на меня, — сказал я.
Священник, мужчина не старше тридцати пяти, но с мудрыми глазами, с приглаженной и обихоженной бородой, смотрел на меня внимательно. Вот ведь, далась мне его борода!
И по его взгляду я догадался, а потом ещё и память реципиента подсказала, что прежний я много раз встречался с этим священником. И вёл себя, конечно, иначе. В какой-то момент я даже подумал сыграть роль и кинуться целовать руки священнику, прося у него прощения, но не стал этого делать. А гость, наверняка, ждет именно такого бутафорского раскаяния.
Сегодня отмолил грехи, можешь завтра смело грешить вновь?
Памяти этой я верил. Вроде бы, Дьячков — человек учёный, это я уже точно знал; знаний в его голове немало, они системные, и при этом такая немудрёного вида вера в Господа как всепрощающего старца, а не в сами заповеди?
— Не присядете ли, батюшка? — спросил я, указывая на один из двух стульев.
Чинно, как аристократ или человек, родившийся в дворянской просвещённой среде, отец Андрей, а именно так звали священника, присел. На краешек стула он опустился с идеально ровной спиной, не опираясь на спинку. Впрочем, правильно: она слишком хлипкая, ещё бы ненароком и свалился.
— Я полагаю, отец Андрей, что вы пожаловали ко мне не только затем, чтобы указать заблудшему христианину путь его и напомнить о долге, — решил я быстрее вытянуть на разговор священника.
Пусть уже быстрее всё выскажет.
— Сергей Фёдорович, сын мой, — обратился ко мне священник, и мне вдруг показалось, что он растерялся и не может выбрать модель общения со мной. — Что же вы такое рассказываете на уроках своим ученикам нашим? Отчего же они на занятиях по слову Божьему о чудищах рассказывают? Спрашивают меня: «Адам с Евой были ли, когда люди на матомов охотились?»
— Мамонтов, батюшка. Тех существ называли мамонтами, — поправил я своего гостя.
— Да хоть бы как их называли, но богохульничать в гимназии али в лицее я вам не дозволю, — батюшка сменил тон и заговорил теперь со мной строго.
— Так отчего же им, людям тем, не быть, допотопным, до Ноя? Или Господь, когда выгнал Адама и Еву из рая, знаниями их наделил, научил, как камень обрабатывать или железо лить? — вступал я в полемику.
Знаю, знаю, на какую вязкую дорожку становлюсь. Может быть, всё-таки Аристотель и не настолько был прав, когда считал, что истина дороже всего? Может, и он подстраивался под религиозную доктрину, которая существовала в то время в Древней Греции, а я подобный аспект, выходит, проигнорировал.
— Не вступайте, Сергей Фёдорович, на грязную вольтерианскую дорогу отрицания Господа нашего. Не вам толковать Писание, — строго сказал батюшка.
Ага! Вольтера знает? Впрочем, этого философа, по принципу «своего врага нужно назвать в лицо», изучали даже и в Петербургской семинарии.
— Недоросли весьма впечатлены вашими уроками и тем, что вы поведали им. И тем оно и хуже. Я не позволю смущать молодые умы ересью. Оттого намерен уведомить вас: коли вы продолжите в таком духе, я буду вынужден обратиться к епископу и указать на подобное непотребство, — грозно договорил он.
Вот и угрозы. Я кивнул, будто бы только этого и ждал, и ответил как мог спокойно:
— Я услышал вас, отец Андрей. Изложу вам на бумаге то, как соотносится моя наука и почему она не противоречит слову Божьему. А впредь я не буду говорить о том, что коим бы образом могло выйти за рамки истинного христианского учения, — сказал я.
— То мудро, нечего выходить будь в чем за веру христианскую, Господь всенепременно накажет за такое. Может, и вас нынче наказывает, — сказал священник. — Оглядите жизнь свою и поймёте.
Я покорно кивнул.