Отец Андрей же, поняв это так, что я усовестился, продолжил:
— Нынче я буду пристально смотреть за тем, что и как происходит на ваших уроках. Не сочтите это за некую ревизию. Но смущать умы я не позволю На сём откланиваюсь, не держите зла.
Батюшка встал со стула и посмотрел мне прямо в глаза. Я ничего не ответил, и гость покинул моё скромное жилище. Хотелось бы, конечно, задать вопрос: а как же науку преподают работающие в гимназии и в лицее немцы? Или иначе поставить вопрос: как допустила Церковь, что в Петербурге считается самым престижным учебным заведением откровенно иезуитский коллегиум?
Возможно, впрочем, и такое, что трогать их нельзя, а зато уж нас… Впрочем, отец Андрей не показался мне каким-то фанатиком. По всему видно, что по местным реалиям он очень образован, достаточно молод, скорее, даже прогрессивен.
Да и теперь его претензии меня не раздражали — ведь всё дело в том, как их высказать. И мне подумалось, что за рюмочкой чая мы могли бы чудесно поговорить, обсудить некоторые моменты в христианских догматах, которые смущали меня ещё в прошлой жизни. Пусть бы наставил на путь истины.
Ну а теперь я вдохнул, выдохнул и облокотился на стол.
— Эх, жизнь моя жестянка… Да ну её в болото, живу я как поганка, а мне летать, а мне летать, а мне лета-а-ать охота!
Нехитрая песенка помогла мне успокоиться, и я уже с улыбкой, погрузился в полученные с боем перины и уснул.
Утро было прохладным. За окном лил дождь, завывал ветер. А в такую погоду только у отъявленного оптимиста будет хорошее настроение. И то если бы у него не было крайнего цейтнота и его не обвиняли в злостных преступлениях да заодно не требовали пойти на другие — преступления должностные. И нет жены, чтоб приласкала, и ни один коллега здесь не поддержит.
Возможно, какой другой человек, не привыкший жить в одиночестве, без поддержки извне, почувствовал бы, как у него опускаются руки.
Но мне нужно было срочно что-то решать.
Сделав зарядку и умывшись, я тут же направился в один из больших классов, где каждое утро собирали и служащих, и учащихся гимназии и Демидовского лицея, чтобы там помолиться.
Отец Андрей с удовлетворением посмотрел на меня, когда я пришёл и даже встал в первые ряды. Ну а дальше примерно с полчаса читали молитву, я крестился в тех моментах, что и все остальные, а «Символ веры» и «Отче наш» даже проговаривал.
В прошлой жизни я не подвергся массовой истерии, когда отъявленные атеисты из Советского Союза вдруг становились ярыми фанатиками православия, во многом потому, что это становилось модным.
Но тем самым атеистом, в общем, и не былЖдал, когда приду к Богу сам, без оглядки на моду, общественное мнение, рациональную целесообразность. Своим, как говорится, путём.
Вот и теперь привычно задал себе вопрос и понял, что утренняя молитва не вызвала у меня отторжения. Прежний-то Дьячков, конечно, носил крест, и, прикоснувшись теперь к нему, я подумал, что вот сейчас пошёл бы креститься и сам.
— Ваши уроки сняли, их передали на арифметику господина Шнейдера, — сказал мне секретарь директора.
Что ж, на утреннюю молитву стоит ходить уже потому, что сразу после неё происходит что-то вроде утренней производственной летучки. Не хотелось бы сравнивать, но так оно и было.
Как я ещё в прошлой жизни говорил один человек, если ради собственного здоровья так и тянет бросить курить, то ведь тут же выбьешься из общества. Ведь во время перекура решаются многие производственные задачи, налаживается общение. И, конечно, завязываются договорённости, которые порой важнее даже, чем те, что были сделаны в кабинетах начальников и носили на себе печать.
Выходит, время от уроков освободилось, хотя я этому был и не рад. Значит, надо ловить момент и постараться выбить главный козырь из рук моих недоброжелателей.
С такими мыслями я направился к господину Соцу.
— Господин не желает вас видеть, — отвечал мне слуга больного преподавателя.
— Передайте ему, что я уполномочен губернским полицмейстером узнать обстоятельства дела нападения на господина Соца разбойником, — несколько приврал я.
Именно что несколько! В голове очень даже живо всплыли последние слова полицмейстера:
— Но если же вам удастся найти того, кто, по вашему разумению, действительно душегуб и грабитель, то, конечно, я перед вами извинюсь. Захотите — так и прилюдно.
Ехидствовал чиновник, и при том такая ухмылка была на лице подполковника! Мол, если он или его служба не смогли доказать вину кого-либо, ну кроме того, чтобы огульно обвинить меня, то куда там мне, сирому да убогому, этим заниматься.
Ну, а мы это в свою сторону обернем. Ведь у меня единственный шанс, чтобы обелить себя и чтобы пойти в контрнаступление — это найти убийцу. Подполковник, конечно, не совсем обдуманно пообещал мне публичное извинение, но думаю, что отказываться от слов уже не станет.
Ну а что касается Самойлова…
— Господин примет вас, но у вас не более чем несколько минут, — надменно и пренебрежительно сказал слуга.
Не удивлюсь, что это провокация, что сам мой коллега попросил своего слугу спровоцировать меня на грубость. Ведь рука так и рвалась дать затрещину этому холую — слуге, который позволяет вести себя по-хамски.
— Я не стану тебя, сукин ты сын, бить и науке учить. Но подумай о том, что если где встречу и выбью пару зубов, то станет ли за тебя вступаться твой господин, прознав про грубость? В этом я сомневаюсь. Так что глаза в пол, согнулся в поклоне. Слыхал, что душегуб появился в Ярославле? А что если это я? — говорил я, наблюдая реакцию слуги.
Это сработало, хоть я и ощутил, надо сказать, укол совести при таких словах.
Соц встречал меня сидя. Его правая нога, явно плохо зафиксированная, лежала на пуфике. Сквозь бинты я видел, что срастается она неправильно.
Нет, я, конечно же, не врач. Хотя сразу после войны и было некоторое время желание пойти учиться именно на доктора, на хирурга — я впечатлился тем, скольких бойцов военные доктора вытянули из лап смерти.
Сам я тогда на больничной койке пролежал долго, с ранениями в брюшную полость и переломом ноги. Вот и расспрашивал всё одного врача, то другого, то молодого, то старого, так как книг особо не было, газеты прочитывал за полчаса, развлекаться больше нечем. Да и, помнится, медсестрички