— Именно, — Алиса стояла рядом со мной, и голос её окреп, как будто каждое произнесённое обвинение добавляло ей прочности. — Поэтому он утилизирует всех. Образцы, данные, улики. Через два дня комиссия увидит чистую лабораторию с красивыми отчётами. А «Семье» он скажет, что линию накрыли при зачистке. Начнёт заново на другой базе. С чистого листа.
Штерн посмотрел на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. На его лице не было ни раскаяния, ни злости, ни страха. Только холодное, деловое признание факта, как у шахматиста, чей замысел раскрыли, но который знает, что партия ещё не проиграна.
— Много ты понимаешь, женщина, — сказал он, и голос стал тише, жёстче, как лезвие, повёрнутое плашмя. — Это бизнес. А в бизнесе иногда нужно банкротиться, чтобы открыться заново. Списать убытки, почистить баланс, перезапустить проект. Ничего личного. Ни к кому.
Ни к кому. Включая тварей в боксах с пластинами в черепах. Включая тех, сшитых из кусков, хрипящих в углах клеток. Включая маленьких динозавров в карантинном блоке, которых выкатили в клетках и повезли к печам.
Алиса смотрела на Штерна, и ярость на её лице начала превращаться в нечто более сложное, более горькое.
— Те, в боксах… мутанты с пластинами и опухолями… их уже не спасти, — голос дрогнул, но не сломался. — Они умрут без препаратов, без поддерживающей терапии. Я это понимаю. Но карантинный блок! Новые поступления! Они здоровы, Штерн! Их можно просто выпустить! Открыть клетки и выпустить в джунгли!
Штерн молчал.
Внутри меня что-то шевельнулось. Холодное, тяжёлое, как камень на дне реки.
— Где мелкий? — спросил я. — В карантине было пусто. Все клетки открыты, ошейники на полу. Куда ты их дел?
Штерн посмотрел на свои часы. Неторопливо, как человек, проверяющий расписание поезда, на который всё равно не опоздает.
— Новая партия? — переспросил он, и в его голосе я услышал что-то, от чего пальцы на проводах сжались сильнее. Равнодушие. Абсолютное, бездонное, космическое равнодушие к тому, что стояло за его словами. — О, вы опоздали. Мутантов сложно грузить, они бесятся, кусаются, одному лаборанту вчера палец откусили. А карантинных просто выкатили в клетках. Они послушные, мелкие, не сопротивляются.
Пауза. Он посмотрел мне в глаза.
— Они пошли в печь первыми. Их уже отвезли туда, — закончил он.
Мир остановился.
Полностью. Как останавливается сердце перед тем, как забиться снова, или не забиться.
Я стоял посреди белого тумана, с проводами в руках, и смотрел в водянистые глаза Штерна, и в этих глазах не было ничего. Совсем ничего. Пустые линзы, за которыми работал калькулятор.
Уже отвезли.
Шнурок. Маленький троодон. Янтарные глаза, холодный нос, длинные пальцы, цепляющиеся за мою ладонь. Живое существо, которое выбрало меня, когда могло убежать.
Десять минут. Печь. Огонь.
Что-то внутри лопнуло.
Я разжал пальцы.
Провода выскользнули из рук и упали в туман на полу, и я услышал, как они звякнули о кафель, но не увидел, потому что смотрел на Штерна, и больше ни на что.
Два шага.
Первый поднял стену воды из газового тумана, разметав белёсую пелену в стороны, как форштевень разрезает волну. Второй поставил меня вплотную к Штерну, и я увидел, как его глаза расширились. Впервые за весь разговор, за все эти минуты расчётов и усмешек, в водянистых глазах мелькнул страх.
Его правая рука нырнула под полу халата. Я знал, что там. Пистолет. Компактный, наверняка табельное оружие офицера, засунутое в кобуру подмышкой. Пальцы Штерна коснулись рукоятки, обхватили, потянули.
Не успел.
Моя левая рука перехватила его запястье на полпути. Пальцы «Трактора» сомкнулись на тонких костях, и я почувствовал, как под синтетической кожей моей ладони скрипнули суставы, хрустнули мелкие косточки запястья, и Штерн вздрогнул, рот открылся, но крик застрял в горле, потому что я уже вёл его руку дальше. Вверх, за спину, выворачивая плечевой сустав.
Болевой приём. Простой, армейский, из тех, что ставят на первом году службы и которые потом работают всю жизнь. Рука жертвы заводится за спину, запястье идёт вверх, к лопаткам, и локоть встаёт в замок, который невозможно разорвать без разрыва связок. Чем выше запястье, тем сильнее боль.
Я поднял высоко.
Хруст. Плечевой сустав Штерна вышел на грань вывиха и застыл там, на самом краю, на том тонком рубеже, где боль из острой превращается в невыносимую.
Штерн закричал. Высоко, тонко, совсем не тем голосом, которым отдавал приказы и цитировал физику минуту назад. Крик живого тела, которому делают очень больно. Его колени подогнулись, спина согнулась, и белый халат сморщился складками, обнажив тёмную ткань костюма под ним.
Пистолет выпал из ослабевших пальцев и плюхнулся в туман. Я не стал его поднимать. Обе руки были заняты.
— Алиса, возьми пистолет, — крикнул я.
— Хорошо, — тут же отозвалась девушка. Подбежала, нашарила пистолет в тумане. — Есть, — сказала она, демонстрируя находку.
— Отлично, — кивнул я. — Будешь прикрывать мне спину.
Левая рука перехватила Штерна за шею. Сзади, под подбородком, пальцы легли на кадык и сжались ровно настолько, чтобы он почувствовал, как легко «Трактор» может раздавить гортань. Прижал его спиной к своей груди. Живой щит. Худощавый, мокрый от пота, воняющий одеколоном и страхом, хрипящий от боли в вывернутом плече.
Моё лицо оказалось рядом с его ухом. Я чувствовал жар его кожи, частое поверхностное дыхание, мелкую дрожь, которая передавалась от его тела к моему, как вибрация плохо закреплённого механизма.
— Веди, — сказал я ему в ухо. Тихо, ровно, без эмоций, потому что эмоции ушли. Все, кроме одной. — Если он сдох, ты сдохнешь следом. В той же печи.
Штерн хрипел. Пытался сглотнуть, и я чувствовал движение кадыка под пальцами, влажное, судорожное.
— Ты… идиот… — выдавил он. — Тебе не выйти…
Я чуть сжал пальцы на шее. Хрип перешёл в бульканье, и глаза выкатились из орбит, как у рыбы на берегу.
Отпустил. Дал глотнуть воздуха. Одного раза достаточно, чтобы человек понял, что разговоры кончились.
— Веди, — повторил я.
Пинок правой ногой пришёлся в нижний край гермодвери. Створка, не зафиксированная замками, подпрыгнула в пазах и пошла вверх, открывая проём. За ним стоял коридор, залитый белым светом тактических фонарей, и в этом свете два силуэта в противогазах, вскинувшие автоматы, мгновенно среагировавшие на звук.
Красные точки лазеров прыгнули на меня. На Штерна. Замерли.
— Назад! — рявкнул я, и голос «Трактора», усиленный динамиками аватара,