Для наглядности я сжал пальцы на шее Штерна. Не сильно, но достаточно, чтобы он захрипел, задёргался, и его рука, болтающаяся вдоль тела, инстинктивно потянулась к моему запястью, пытаясь ослабить хватку.
Бесполезно. «Трактор» против обычного человека, это не борьба. Это тиски.
— Не стрелять! — Штерн выдавил из себя хрип, который при большом воображении можно было принять за слова. — Пропустить!
Бойцы переглянулись. За стёклами противогазов метались взгляды, и я видел, как они считают, так же как считал Штерн пять минут назад. Стрелять? Не стрелять? Полковник в качестве щита, голова «Трактора» торчит над его макушкой, шея открыта. Можно попасть. Можно не попасть. Риск.
Один из них опустил ствол. Второй, помедлив, последовал за ним. Они отступили к стенам, прижавшись к кафелю, освобождая проход.
Я шагнул в коридор. Штерн шёл передо мной, согнутый, хрипящий, с вывернутой за спину рукой и моими пальцами на горле. Алиса вынырнула из проёма следом, бледная, с горящими глазами и пистолетом в руках. Прикрывала нам спину.
Мы шли по коридору.
ЧВКшники шли за нами. Я слышал их. Но Алиса была начеку.
— Куда? — рыкнул я в ухо Штерну.
— Прямо, — прохрипел он. — До конца коридора. Потом налево.
Мы бежали. Полубегом, потому что Штерн не мог бежать быстрее в болевом захвате, и каждый шаг отдавался в его вывернутом плече, и он постанывал на каждом выдохе, тонко, сквозь зубы, как раненое животное.
Алиса бежала рядом, ботинки шлёпали по мокрому кафелю, и я краем глаза видел, как она прижимает руки к груди, как будто пытается удержать внутри что-то, что рвётся наружу.
Конец коридора. Поворот. Воздух здесь был другим, чище, без сладковатой химической ваты «Морфея», и я сдёрнул противогаз одним движением, стянув ремни через затылок.
Маска полетела на пол. Алиса сделала то же, жадно глотнув свежий воздух. Ещё один коридор, шире предыдущего, с жёлтыми трубами под потолком и маркировкой «ТЕХНИЧЕСКАЯ ЗОНА / УТИЛИЗАЦИЯ» на стене. Двойные двери в конце, металлические, с круглыми стеклянными окошками, за которыми мерцал оранжевый свет.
«ТЕРМИЧЕСКАЯ ОБРАБОТКА».
Надпись была выбита на металлической табличке, привинченной к левой створке. Буквы чёрные на жёлтом. Под ними символ пламени в треугольнике.
Я вбил Штерна в двери плечом. Створки распахнулись, петли взвизгнули, и ударная волна жара обрушилась на нас, как открытая дверь доменной печи.
Жар.
Настоящий, физический, осязаемый жар, от которого синтетическая кожа «Трактора» мгновенно покрылась испариной, а рецепторы температуры взвыли, забрасывая нейросеть предупреждениями.
Воздух здесь был другим, тяжёлым, раскалённым, пахнущим горелым металлом, окалиной и чем-то органическим, сладковато-тошнотворным, запахом, который я узнал и от которого свело желудок.
Горелая плоть.
Помещение было огромным. Высокий потолок с мостовым краном, бетонные стены, почерневшие от копоти. Промышленные горелки гудели низким утробным басом, от которого вибрировал пол под ногами и дрожал воздух, создавая мерцающее марево над горловиной печи.
Сама печь занимала дальнюю стену, как пасть гигантского зверя. Массивная стальная конструкция с огнеупорной футеровкой, загрузочным шлюзом шириной в два метра и тяжёлой заслонкой на гидравлических цилиндрах.
Рядом располагался пульт управления с рычагами и кнопками, и оранжевый свет изнутри печи пробивался через щели, окрашивая всё помещение в цвет заката перед грозой.
Перед загрузочным шлюзом стояла платформа на рельсах. Низкая тележка из сваренных стальных балок, на которой громоздились клетки. Проволочные ящики на защёлках, те же, что стояли в карантинном блоке, только теперь в них было то, чего там не было.
Жизнь.
Маленькие динозавры метались в клетках, бились о решётки, скребли когтями по проволоке. Компсогнаты, ящерицы с гребнями, какие-то мелкие двуногие, которых я не мог опознать в оранжевом полумраке. Они визжали, шипели, скулили, и звуки их паники мешались с гулом горелок в один непрерывный стон, от которого хотелось зажать уши.
Я считал клетки. Восемь. Девять. Десять.
В одной из них, третьей слева во втором ряду, скрючился зелёный силуэт. Маленький, с длинным хвостом, обмотанным вокруг тела, и с большими, янтарными, светящимися в оранжевом полумраке глазами, которые смотрели прямо на меня.
Шнурок.
Живой. Дрожащий, прижавшийся к дальнему углу клетки, вцепившийся длинными пальцами в проволоку. Живой.
Спиной к нам, у пульта управления, стоял человек. Оранжевый комбинезон с отражающими полосами, тяжёлые рукавицы, заткнутые за пояс. На голове большие шумоподавляющие наушники. Человек придерживал рычаг на пульте, а второй подталкивал платформу к шлюзу.
Платформа двигалась по рельсам, медленно, со скрежетом металла о металл. Клетки тряслись, животные внутри бились о стенки. Передний край тележки вошёл в тёмный зев шлюза, и оранжевый свет изнутри печи упал на проволочные решётки, осветив маленькие тела, мечущиеся внутри.
— НЕТ! СТОЙ! — крик Алисы разрезал гул горелок, как нож разрезает ткань.
Сотрудник не услышал. Его мир был замкнутым и простым: загрузить, закрыть, нажать кнопку. Работа, которую он делал, вероятно, не первый раз.
Тележка вкатилась в шлюз полностью. Клетки исчезли в камере, внутри которой виднелись небольшие огоньки из трубок, подсвечивая все клетки, и последними, что я увидел, были янтарные глаза Шнурка, в которых отражались огни, словно два маленьких фонаря.
Сотрудник отпустил тележку. Перешагнул к пульту. Взялся за рычаг гидравлики, обхватив его обеими руками.
Рывок вниз.
Заслонка печи упала. Тяжёлая стальная плита, футерованная огнеупорным кирпичом, рухнула в пазы с грохотом, от которого задрожал пол и с потолка посыпалась пыль. Звук был окончательным, как удар кувалды по крышке гроба. Клетки, тележка, Шнурок, всё осталось по ту сторону стальной плиты, внутри печи, в темноте, из которой тянуло жаром.
Заслонка встала. Загудели уплотнители.
Сотрудник выпрямился, потянулся, размял шею. Повернулся к пульту и протянул руку к большой красной кнопке, утопленной в металлическую панель и прикрытой откидным защитным колпачком.
Откинул колпачок. Палец завис над кнопкой.
«ПОДЖИГ».
Глава 20
Десять метров. Может, одиннадцать, если считать от моих ботинок до его пальца, зависшего над кнопкой. Дистанция, на которой сапёр видит всё, а сделать ничего не успевает.
Мозг считал быстрее, чем я мог за ним угнаться. Бросить Штерна, рвануть к пульту, сбить оператора. Три секунды. Две с половиной, если «Трактор» выложится на полную. Но палец на кнопке опустится за полсекунды, а потом газ ударит в камеру, и всё, что останется от клеток, от маленьких тел внутри, от янтарных глаз, глядевших на меня из темноты, уместится в горсть пепла.
Швырнуть Штерна? Полковничья туша по мокрому от конденсата полу проскользит, как снаряд. Собьёт оператора к чёртовой матери. Только пульт рядом, в полуметре, и если