Мои глаза инстинктивно осмотрели комнату — наметили выходы, отметили камеры наблюдения, расположение толпы. На самом деле это не было паранойей. Это была привычка. Инстинкт выживания, от которого я еще не разучилась. Я сказала себе, что мне ничего не угрожает. Что Брюс не знал, что я здесь. Что это не Алабама. Но все же я не могла сидеть в комнате, не зная самого быстрого выхода. Травма не просто оставляет шрамы — она программирует вас.
Наверху нас ждал отдельный уголок. Уединенное место со стеклянным столиком и двумя бутылками шампанского, уже стоящими во льду. Белое прозрачное постельное белье обрамляло пространство, отодвигаясь, чтобы показать небольшое убежище от остальной части клуба. Помещение было достаточно большим, чтобы вместить группу, но у меня было ощущение, что Милли сегодня была звездой.
Отсюда нам открывался прекрасный вид на толпу внизу. Гипнотическое сияние бара в сочетании с подсветкой-калейдоскопом под потолком заставляло все мерцать, как во сне. Ди-джей плавно менял ритмы, поддерживая высокую энергетику, а публика представляла собой идеальное сочетание высокой моды и отточенного шарма. У того, кто построил это заведение, был безупречный вкус.
И все же я не могла избавиться от ощущения. Что кто-то — где-то — наблюдает за мной. Время от времени я снова поднимала взгляд к зеркальному потолку, наполовину ожидая увидеть устремленные на меня взгляды. Но все, что я видела, было моим фрагментированным отражением в окружении незнакомцев.
Несмотря на это — несмотря на тяжесть в груди — я не чувствовала паники. Не сегодня. Может быть, дело было в шампанском, или в освещении, или в том, что Милли умела заставить меня забыться, хотя бы ненадолго. Ее энергия вернула меня на землю, как сила тяжести. И когда она была рядом со мной, я действительно чувствовала себя... спокойно.
Первой группе мужчин не потребовалось много времени, чтобы приблизиться. Они были красивы и достаточно высоки для человека моего роста. Милли, с другой стороны, была на добрых несколько дюймов выше большинства присутствующих здесь сегодня парней. Один с легкостью скользнул на сиденье рядом с ней, но второй парень замешкался, когда дело дошло до того, чтобы сесть рядом со мной. Перемена в воздухе произошла мгновенно, и мое сердце упало. Он ждал, что я его приглашу.
— Меня зовут Брайс, — сказал он, протягивая мне руку. Его голос был ровным, хотя я могла услышать нотку неуверенности в нем. Его присутствие было слишком знакомым, слишком близким к присутствию Брюса, и я сразу почувствовала, как меня захлестнула волна дискомфорта.
— Саванна, — ответила я, отвечая на рукопожатие, стараясь говорить легким тоном, хотя на душе у меня было далеко не спокойно.
Брайс ухмыльнулся, избегая встречаться со мной взглядом. — Ты отсюда?
— Нет, я только недавно переехала сюда, — сказала я, выдавливая слова из себя, стараясь, чтобы они звучали не слишком отстраненно.
— Милый акцент, — сказал он, его голос источал преувеличенное очарование. От упоминания моего акцента у меня по коже побежали мурашки. Это была точка уязвимости, которую я ненавидела, она всегда заставляла меня чувствовать себя ничтожнее, чем я уже была.
В моей прошлой жизни — всего несколько месяцев назад — мужчины-адвокаты смеялись надо мной, когда я злилась в зале суда. Они ухмылялись моему южному произношению, отпускали комментарии за моей спиной о том, что я, вероятно, выигрывала свои дела с помощью обаяния, а не мастерства. Но когда опустился молоток — и судья вынес решение в мою пользу, в пользу моих клиентов — смех прекратился.
Я вспомнила тот день, когда Брюс наконец пригласил меня на свидание. Конечно, я видела его в загородном клубе — на протяжении многих лет мы разговаривали то тут, то там, — но тот день был другим. Я только что выиграла крупное дело.
Женщина, подвергшаяся домашнему насилию и публичному презрению, отстояла свою позицию в суде и дала показания против своего мужа — известного светского человека, который думал, что его статус защитит его. Но когда я вызвала его для дачи показаний, его показания дали трещину под моим давлением. Она ушла со всем.
А я? Я ушла не просто с приговором. Я ушла вместе с Брюсом Старлингом, который ждал меня у здания суда, и в его глазах светилась гордость, когда он наконец пригласил меня на свидание.
Я выбросила эти мысли из головы и вернулась в настоящее.
Милли быстро освоилась с Тревором, ее тело раскачивалось в такт музыке, пока она болтала с ним, но я не могла избавиться от напряжения в груди. Брайс, теперь сидевший рядом со мной, продолжал говорить, но его слова казались фоновым шумом, приглушенным моими собственными мыслями. Чем дольше я сидела там, тем больше мой разум запутывался, постоянно напоминая мне, что мне здесь не место. Я была окружена незнакомцами, которые понятия не имели о трещинах в моем фундаменте — о тех частях меня, которые я скрывала от мира.
И все же я осталась.
Потому что Милли была здесь.
И впервые за несколько месяцев я не чувствовала, что просто выживаю. Я присутствовала. Осознавала. Наблюдала, как ее голова откидывается назад от смеха. То, как она перекинула ноги через белый диван с уверенностью, присущей только тому, кому никогда не приходилось убегать.
У нее это выглядело так просто.
Я наблюдала за Милли, ее пальцы танцевали по краю бокала с шампанским, как будто жизнь никогда не преподносила ей плохого дня. Она двигалась по миру с этой магнетической энергией — уверенная, бесстрашная и совершенно свободная. Так, как я привыкла. И я завидовала этому. Ее свободе. Ее способность существовать, не оглядываясь через плечо. Она не знала, каково это — постоянно измерять свое дыхание, задавать вопросы каждому незнакомому лицу или спать с одним открытым глазом. Я сомневалась, что она когда-нибудь это сделает.
Она считала само собой разумеющимся безопасность, о которой я могла только мечтать, не подозревая, что я все еще нахожусь в ловушке жизни, из которой едва вырвалась. Запертое место без дверей, без выходов — только невидимые решетки, которые удерживали меня внутри.
Иногда, когда Милли вот так смеялась — раскатисто, беззаботно, — это напоминало мне о моей маме. У них обоих было то непоколебимое присутствие, та грация, которая заставляла людей останавливаться и обращать внимание, даже не пытаясь.
Моя мать была моей лучшей подругой, моим якорем посреди любого шторма. Я провела всю свою жизнь, пытаясь быть похожей на нее. Ее потеря оставила пустоту, которую я не знала, чем заполнить.