Десять змеек.
Полкурицы.
Треть стопки бумаги.
— Петр Алексеевич! — окликнула я, удивляясь сама себе.
Он обернулся. Напряженный, настороженный. Будто ждал от меня какой-то дикой выходки или неприятной просьбы.
— Вы не знаете, где в городе учат грамоте? — Я вспомнила детишек в шинелях и добавила: — Взрослых, я имею в виду.
Брови постояльца взлетели на лоб. Он окинул меня долгим оценивающим взглядом. Будто впервые видел.
В следующий миг передо мной снова был надутый индюк.
— Зачем это вам?
— Чтобы в следующий раз никто не ставил от моего имени крестик под договором, который я не могу прочитать.
Он чуть усмехнулся.
— В нем не было ничего предосудительного. Слово дворянина.
— И тем не менее, — уперлась я.
Он помолчал.
— Считайте, что вы уже нашли учителя. Бумага и перья у меня есть. Завтра. В восемь утра. Не опаздывайте.
Он ушел, я осталась стоять совершенно озадаченная.
Я даже не могла решить, что озадачило меня сильнее — его реакция или собственное нахальство. Это называется, я собиралась держаться подальше от постояльца. Как и он от меня — если судить по всему его поведению до этого момента.
Так что изменилось?
Мой ум и любознательность растопили лед его души? Ватный халат и валенки сразили в самое сердце? Он вспомнил о бескорыстной помощи ближнему?
Я рассмеялась.
Однако у всего есть причина. И цена. Так что ему нужно?
Просто развеять провинциальную скуку, обучая прелесть какую дурочку грамоте и потешаясь над ее ужимками, призванными его соблазнить?
Вот только не было в его взгляде скуки. Был интерес. Острый, холодный, как опасная бритва.
Во что я вляпалась и не стоит ли дать задний ход, пока не поздно?
Нет. Мне нужна грамота. Даже если бы я и дальше собиралась существовать на деньги от сдачи половины дома, я должна понимать, что подписываю. «Слово дворянина» звучит красиво, но слишком уж много мне довелось встречать хозяев собственному слову: сам дал, сам обратно взял. Это даже если не вспоминать о том, что перспектива всю оставшуюся жизнь прислуживать постояльцам меня совсем не вдохновляла. Нет, ничего зазорного я в этом не видела: честная работа — всегда честная работа. Но хотелось верить, что я способна на большее.
Стоп!
В восемь утра! А готовить-то когда, чтобы обед был к сроку?
Я дернулась было в коридор. Остановилась.
Способна на большее — значит в состоянии и спланировать все как надо. И вообще, прежде чем завоевывать мир, нужно бы разобраться с грязной посудой.
Эта медитативная рутинная работа всегда меня успокаивала. Но не сегодня. Бог с ним, с постояльцем, рано или поздно его истинные намерения проявятся, тогда и буду решать, как поступить.
Но что делать с теткой?
Вчера она испугалась остаться одна. Сегодня, похоже, опомнилась. Да и в самом деле: мне идти некуда, не к Ветрову же. Выгнать из дома старуху я тоже не смогу. Отобрать деньги силой? Стыдно. Можно сколько угодно вспоминать о том, что она-то не стыдилась лупить едва живую племянницу по щекам, но хороша же я буду, если ей уподоблюсь. Много лет я пыталась превратить звереныша, какой я вышла из детдома, в цивилизованного человека — и, кажется, чересчур в этом преуспела.
Да и хуже нет, чем устраивать в доме полноценную войну.
Ведь как-то я справлялась с не слишком радивыми подчиненными. Однако там у меня была репутация и полномочия руководителя, а здесь?
Я вертела варианты так и этак — и ничего не могла придумать. Или я просто хочу всего и сразу? Я только второй день в этом мире, неудивительно, что ум за разум заходит.
Что ж, раз голова отказывается работать, поработаю руками. Вчера я сменила одежду и постельное белье. Надо бы выстирать. И что там тетка говорила про предписание от управы? Штраф мне точно не нужен.
И постельное, и сорочки были из плотного льна, так что я пока просто закинула их отмокать в щелок. Теперь снег.
Вздохнув, я постучалась в теткину комнату.
Тишина.
Я стукнулась еще раз.
— А? — как-то неуверенно донеслось из-за двери.
— Тетушка, можно?
Снова тишина. Шаги — шаркающие, совсем не похожие на ее тяжелую поступь. Тетка приотворила дверь на ладонь и уставилась на меня так, будто за моей спиной стоял не меньше чем отряд ОМОН. Я даже оглянулась, чтобы убедиться — в коридоре никого.
— Чего шумишь? — проворчала она, но в голосе прозвучало что-то похожее на растерянность.
До меня вдруг дошло. Ни одного замка ни на одной двери. В этом доме не было принято уединение. К тетке наверняка никто никогда не стучался. Не спрашивал разрешения войти — еще чего, стучаться к приживалке. Ну разве что прислуга — да и та наверняка быстро переняла отношение хозяев.
То, что для меня было совершенно машинальной вежливостью, ей было абсолютно непонятно.
Все-таки надо озаботиться замками. Чтобы мой дом действительно стал моей крепостью. Потом. А пока…
— Тетушка, я забыла, где взять лопату для снега. Расчищу улицу.
— «Забыла», — передразнила она. — Отродясь не знала. В сарае, во дворе. Только виданое ли это дело, чтобы ты как простая баба…
— А я теперь и есть простая баба. Батюшка помер. Муж выгнал. — Я улыбнулась. — Чай, не барыня. Справлюсь.
Тетка захлопала глазами.
— Справится она, — опомнилась она наконец.
— Так деваться некуда, — с той же спокойной улыбкой ответила я. — Ключ от сарая дашь или со мной сходишь, проследишь, чтобы я лопату для снега с лопатой для хлеба не перепутала?
Тетка хихикнула.
— С тебя, кулемы, станется. Не пойду. Кости ноют, видать, погода меняться будет. А сарай не закрыт.
— Спасибо, тетушка. Первый этаж тоже не закрыт?
Она подобралась.
— А там тебе что делать?
— Осмотрюсь. Нам с тобой жить на что-то надо. Постоялец платит, но, может, первый этаж тоже кому сдадим. Там ведь лавка была?
— Еще чего, — ощетинилась тетка. — Чужим лавку сдать. Да батюшка твой в гробу перевернется!
— Батюшка в гробу перевернется, если его родня по миру пойдет, — огрызнулась я. Добавила, уже мягче: — Он, поди, смотрит с того света и горюет, на кого нас покинул. Только мы с тобой друг у друга и остались, тетушка. Нам с тобой вместе и крутиться.
Удивительное дело — мне