— Сдается мне, батюшка здорово проторговался. Что ж, я станцую на столе от радости, когда нас разведут. А теперь — вон из моего дома!
— Анатолий Василич, не слушайте, бредит она…
Слушать он и не собирался — шарахнул дверью так, что с потолка посыпалась побелка.
И не успела я опомниться, как опять схлопотала по лицу. Теперь уже от тетки.
Я оцепенела от неожиданности. Да что у них здесь за мода такая!
— Взбесилась ты, что ли! Ласковое теля двух маток сосет, а ты! Нет чтобы порадоваться — пришел проведать! Нет, чтобы приласкать да ублажить!
Она снова размахнулась, но в этот раз я поймала руку.
— Ублажать? Этого? Да его поленом отходить, и то много чести…
Тетка дернулась, вырываясь. Я не стала удерживать. Еще не хватало драться со старухой.
Интересно, сколько ей на самом деле лет? Обрюзгшая, со скорбными складками у рта, с лицом человека, который забыл, когда в последний раз радовался хоть чему-то. Немолода, судя по голосу, но…
Я проглотила слова, которые вертелись на языке, и добавила куда тише:
— Тетушка… Ты действительно считаешь, что нужно ублажать человека, который…
Который меня ударил — но и тетка меня ударила, так что вряд ли для нее рукоприкладство — аргумент.
— … вслух пожелал мне сдохнуть?
Пусть она любит не меня, а другую Дашу. Должна же любить? Или, как муж, рассматривает ее — теперь уже меня — только как источник денег?
Она всплеснула руками.
— Так мало ли что мужик в сердцах скажет? Батюшка твой вон и на язык невоздержан был, а рука до чего была тяжелая! Так что ж с того? Он муж, над всеми домочадцами господин.
Пожалуй, я и без господ проживу.
— Матушка твоя мудрая была женщина. Гневается муж — она ему с поклоном стопочку поднесет.
— С цианидом, надеюсь? — не удержалась я.
Тетка пожевала губами, переваривая незнакомое слово.
— С закусочками. Потом чаю нальет, с медком, пирогов сладких подаст. А как от наливочки-то разморит да от пирожка сладкого все слипнется, так, глядишь, и мужик добрый да ласковый стал.
Она промокнула глаза краем платка.
— Жаль, не успела она тебя научить, как с мужиком правильно обходиться. Вот и творишь…
— Вот пусть тот медок отцу на том свете все и склеит, — проворчала я. — И мужу на этом. По мне, чем такой муж, так лучше вовсе никакого.
— Ополоумела, как пить дать ополоумела! — запричитала тетка. — Господи, за что мне наказание такое на старости лет? Муж в могиле, детки в могиле, сестра в могиле! Думала, хоть племянникам на старости лет порадуюсь, так один в могиле, второй на каторге, а ты…
Она разрыдалась.
Я смотрела на плачущую чужую женщину. Толстую, немолодую — хотя, по моим меркам, она не должна быть вовсе уж старой — и пыталась найти в себе… Что? Любовь? Так я ее едва знаю. Сочувствие? Наверное, где-то оно было. Где-то там, за слабостью, одышкой и страхом.
Потому что страшно мне было до головокружения. Я одна в чужом теле. В чужом мире, где женщина в ответ на побои может лишь с поклоном поднести ужин.
Рассчитывать не на кого, кроме самой себя, а я сейчас и на ногах-то не слишком крепко стою. В самом что ни на есть прямом смысле. В голове опять противно зазвенело, и замерцали мушки перед глазами.
Стук копыт с улицы прервал мои мысли.
— Петр Лексеич приехал! — ахнула тетка. — Раз уж ты поднялась, одевайся. Немедленно!
2
С неожиданным, совсем не старушечьим упорством тетка заволокла меня обратно в спальню. Я не сопротивлялась: силы закончились. Все, чего мне хотелось прямо сейчас, — свалиться в кровать и прийти в себя. Нет, сначала открыть окно, а потом свалиться и прийти в себя.
Однако удалось мне только рухнуть в какое-то кресло, пережидая, пока развеется пелена перед глазами.
— Что сидишь, кулёма, — окрикнула тетка, и тут же мне в лицо прилетело что-то белое. — Говорят тебе, одевайся! — Она откинула крышку здоровенного сундука. — Или намерена к постояльцу в одной рубашке выйти?
— Я вообще не намерена ни к кому выходить. И для начала — помыться бы.
— Помыться, — передразнила она. — Оденешься, сходишь на кухню да сама себе воды и принесешь. Чай, не барыня.
— Вообще-то барыня, — заявила я из какого-то непонятного мне самой чувства противоречия.
Жена получает не только фамилию, но и титул мужа, и выходит, что я дворянка. Пока. Эта мысль меня позабавила. Хочу быть столбовою дворянкой — вспомнилось из детства. Так я и не узнаю, почему столбовой. А может, как раз и узнаю.
Интересно, получится дорасти до владычицы морской? Желательно самостоятельно, а не выскочив замуж за еще одного мерзкого типа. Рыбка-то точно не поможет.
Я хихикнула. Как бы не свихнуться от избытка новых впечатлений. Или я уже свихнулась?
— Смех без причины — признак дурачины! — рявкнула тетка, выдергивая меня из кресла.
Быстро, будто с манекена, стащила с меня рубашку и надела другую. На этой кружев было чуть поменьше, и сама она выглядела тоньше. Настолько тонкой, что не прикрывала вообще ничего, хоть и доходила до пят.
— Барыней ты была у мужа в доме. Не смогла мужу милой стать…
— Да ему только деньги милы, сама же слышала!
От возмущения я даже не стала сопротивляться, когда меня облачили в еще одну сорочку поверх первой. Такую же полупрозрачную.
— Слышала, и как ты ему дерзила, слышала. — Тетка ловким движением закрутила мою растрепавшуюся косу в дульку, воткнула в нее шпильку — я вскрикнула, когда острая железка царапнула кожу — и водрузила мне на голову кружевной чепец.
— Вот так. А теперь пошли.
— Куда? В стриптиз-клуб?
В самом деле, несмотря на две сорочки, при желании можно было бы разглядеть, что я теперь натуральная блондинка везде.
— Куда-куда? — переспросила тетка.
— На кудыкину гору! — огрызнулась я. — Никуда я не пойду в таком виде! Дай мне нормальное платье или скажи, где его взять!
— Что поделать, если у господ мода такая срамная. Тьфу! — Она прижала ладонь к груди губам и ко лбу и заметно подуспокоилась. — Пойдем. Познакомишься с Петром Лексеевичем, да не смей ему дерзить. Улыбайся, глаза держи долу и делай