И значит, из нас двоих старшая — я. Пусть и не по возрасту и не по виду.
Я взяла ее руки — с проступившими венами, с узловатыми суставами. Сжала чуть сильнее, чем следовало, заставляя обратить на себя внимание.
— Тетушка Анисья… Бог не выдаст — свинья не съест.
— Хорошо тебе… — всхлипнула она. Но выцветшие от старости глаза смотрели на меня с надеждой.
Я заставила себя улыбнуться.
— Все мы в руках Его. Делай что велено. А я сейчас оденусь и помогу. Есть еще в доме дрова?
Она кивнула.
— Вот и подбавь ему в печь, чтобы не ворчал. Вода горячая есть.
— Котел надо растопить. Я собиралась, да Анатоль Василич мальчишку прислал, что заедет. Обо всем забыла, бросилась обед готовить. А он…
— Вот и растопи котел, а пока топится, подай обед постояльцу. Он, по крайней мере, за это заплатил.
— Не знаю я, как по-барски-то подавать…
— Значит, идешь к нему, кланяешься и просишь — научите, мол, некому было показать, как по-благородному заведено. Глядишь, и не будет ворчать, что долго ждать приходится. А я, как нагреется, воды ему натаскаю.
Если не свалюсь по дороге.
— Да куда тебе воду-то таскать, бледная, как покойница, — вздохнула она. — Лежи уж, выздоравливай.
— Иди, тетушка. — Я легонько подтолкнула ее к двери. — Прорвемся.
Ее лицо просветлело. Как немного надо некоторым людям. Просто чтобы кто-то рядом оказался сильным.
Достаточно сильным, чтобы тащить не только себя, но и других.
Я закрыла дверь и сползла по ней спиной, вцепившись зубами в ладонь, чтобы не завыть в голос.
Любящий муж, готовый собственноручно запихнуть меня в прорубь, чтобы решить все собственные проблемы.
Любящая тетушка, готовая подложить меня квартиранту за тарелку супа и вязанку дров.
Надменный постоялец, который смотрит на меня как на дохлого таракана.
Никто из них не должен видеть моих слез.
И не увидит.
Правда, слезы уже текли. Горячие, злые. Не слезы жалости к себе — а слезы обиды и возмущения.
— Назло вам всем не сдохну, — прошептала я, вытирая их ладонью.
Я заставила себя подняться с пола — ледяного, по правде говоря. Внизу был то ли подвал, то ли нежилое помещение. Зато моя комната была натоплена будто баня. Дрова не на что купить — похоже, тетка все же по-своему любила племянницу, если не жалела на нее, то есть меня, дров.
В глазах темнело, голова кружилась, но если я остановлюсь, если начну жалеть себя — сорвусь. Буду рыдать и рыдать, пока не обессилею окончательно. Иногда слезы действительно исцеляют, но сейчас был не тот случай.
Я не буду спать в провонявшей по́том постели. Не буду ходить с грязной головой и немытым телом. Не буду ждать, кому еще тетка соберется меня предложить.
И значит, рассиживаться некогда.
Я сунулась в тот же сундук, где копошилась тетка. Вытащила еще с пяток платьев, которые больше показывали, чем скрывали. Подошла к окну. В комнате уже стоял полумрак, впрочем, на улице было ненамного светлее — сумерки лишь немного смягчал снег, укрывавший землю и деревья.
Снег! Так вот почему в доме так холодно!
Стоп, Анатоль же говорил про прорубь, чего это я. Шок, наверное.
Я оглянулась на сброшенное на пол прозрачное недоразумение. Неужели у господ, в смысле дворян, сейчас действительно такая мода? Тут безо всякой проруби пневмонию заработаешь! И воспаление придатков заодно.
Не особо церемонясь, я выгребла содержимое сундука на пол. Вот это уже лучше. Кашемировая шаль, точнее, палантин, такой объемный, что при желании я могла бы задрапироваться в него, будто в тогу. Халат на вате. Длинный, до земли. Как бы в полах не запутаться. Я продолжала выбирать вещи. Плотные льняные сорочки и пара шерстяных платьев. Штаны бы какие…
Я хихикнула, опомнившись. Да, джинсы и пара просторных свитеров не помешали бы, конечно, но придется учиться носить юбки в пол. Может быть, это окажется не так трудно, как я ожидаю: тело-то наверняка помнит.
Я завернулась в халат, невыносимо жаркий. Надо сказать тетке, чтобы не топила мне так. Валенки, теплый халат, пуховая перина и пуховое же одеяло — есть возможность поэкономить дрова.
Мысль о дровах неизбежно потянула за собой другую. Растопить бы сейчас баню, попариться как следует, смывая с себя липкий болезненный пот. Несмотря на свою городскую жизнь, я любила баню: в ней усталое грязное тело превращается в легкое и чистое, и вдвойне хочется жить.
Но в темноте баню не топят, и дрова все же надо экономить. Котел еще не разошелся. Может, хоть чайник кипятка найдется? И мыло, хотя бы хозяйственное? Про шампунь, наверное, можно и не думать.
Я стащила с головы чепец, выдернула шпильки, позволяя косе развернуться. Ох, какая же красота! В первый раз вижу на живом человеке косу действительно толщиной с руку. Однако этакую красоту придется сушить весь остаток вечера, если не до утра. Но деваться некуда. Мне казалось, будто я вся пропиталась запахом болезни и слабости. Я снова запахнула халат, огляделась. Еще немного, и в комнате станет темно хоть глаз выколи. Где же свечи?
Я осторожно обошла комнату, но так и не нашла ни одной свечи. Зато обнаружила светец. Чугунную подставку с расщепом вверху, в который была вставлена лучина. Еще кучка таких же лежала рядом с подставкой.
Лучина! Господи, куда я попала⁈
Ничего. Столетиями люди прекрасно обходились такими, с позволения сказать, светильниками. Разберусь, что здесь и как — придумаю, как заработать хотя бы на свечи, если керосиновых ламп еще нет. Об электричестве, похоже, не стоит и мечтать.
За окном вроде бы просветлело. Я выглянула — сквозь ветки дерева пробивалось пятно света. Уличные фонари. Уже неплохо, значит, не совсем уж в беспросветной глуши мне предстоит жить. «Городская управа велела снег убрать», — вспомнила я. Значит, здесь заботятся о внешнем виде города и каком-никаком благополучии горожан.
Я поджала озябшие пальцы ног, переступила с одной на другую. В который раз огляделась. Из-под кровати торчал валенок. Вот и отлично.
Обувшись, я открыла кочергой дверцу печки и запалила лучину. Пристроив ее в расщеп светца, посмотрела по сторонам.
И обнаружила, что в комнате целых три двери, а я не помню, в которую из них вышла