Вода в ванне остыла, Мирра вылезла, обтерлась пушистым полотенцем, накинула батистовый пеньюар и краше самой Авроры вышла в комнату. Азиф, сидя на диване, мусолил газетный листок – не читал, пальцы бездумно переворачивали страницы туда-сюда, глаза бегали от окна к двери и снова к окну. Понятно: нервничал, боялся, что вот-вот постучат в дверь и потребуют вернуть похищенное.
– Я прекрасно отдохнула и освежилась. – Мирра подошла к столику, налила лимонаду, выпила. Она знала, как мило смотрелась вытянутая шея с перламутровыми прожилками.
– Я тоже освэжусь… пожалуй… потом на дыване прилягу, – прохрипел Азиф и метнулся в ванную, что еще хранила ее запах и пар ласкавшей ее воды.
Хм, на диване… Он полагает, что она трусиха? Услышав плеск, Мирра принялась расправлять постель. Едва успела закончить и разлечься на крахмальных простынях, как звуки воды стихли… Вот он выйдет, и что?
Дверь отворилась без скрипа, Азиф в шелковом халате стоял на пороге: мокрый, со слипшимися кудрями, прекрасный, как корсар или Робин Гуд. Мирра возлежала в распахнутом пеньюаре рембрандтовской Данаей, правда не настолько голая и мясная. Ее обернутая браслетом кисть приглашающе поглаживала простыню, фиолетовый взор обещал райское застолье. Он осторожными шагами приблизился к кровати, но, когда подошел вплотную, халат уже куда-то пропал. Заросшая густыми черными волосами хищная рука медленно протянулась, прикоснулась к ее шее, провела до плеча. Пеньюар сполз змеиной кожей, а под ним выросла новая – теплая и розовая, во сто крат лучше. Мирра закрыла глаза и не заметила, как его палец притронулся к пупырышку соска. Она вздрогнула и охнула. Тогда он быстро приник к ее губам. Телу стало горячо, а между ног ужасно щекотно. Волны кидали ее вверх-вниз, накатывали попеременно то нежной пеной с розовым ароматом, то тяжелым пряным настоем. Живот горел, ягодицы отчего-то сами собой начали приплясывать, стремясь урезонить внутренний зуд. Азиф очутился рядом, но уже совсем голый, штаны тоже испарились.
– Ты точно решила? Нэ будэшь жалеть? – Он на миг оторвался и посмотрел на нее, но ответа ждать не стал – видимо, прочитал на лице.
Мирра ощутила на себе сладкую тяжесть мужского тела, оно пахло одеколоном и чистым жаром. Сейчас случится блаженный кошмар! Она позволила согнуть и отодвинуть в сторону правую ногу, потом левую. Все: ее раскрыли, как морскую раковину, и возложили на жертвенный камень. Внизу живота бурлило нетерпение. Не зря этот плод запрещали пробовать под страхом посрамления и осмеяния, остракизма и отлучения от церкви, иначе все только этим и занимались бы. Мирра приготовилась испытать самое несказанное, невообразимое, еще сильнее, чем все предыдущее, она даже испугалась, что от делиции лишится чувств. И тут ее разорвала напополам страшная боль. Толстый тупой предмет втискивался внутрь, ломая и свергая все на своем пути, внедрялся в нее мощными нервными толчками, обжигал, топтал нежную плоть, не давал уползти. Она закричала, но сильная ладонь закрыла ей рот.
– Потэрпи чуть-чуть… Надо потэрпеть… Скоро пройдет.
Но боль и не думала проходить, наоборот, она усиливалась, потому что тупой толстяк уже пробрался в ее пропащее нутро, разорвал слабые препоны и теперь тыкался дальше прямо по живому, по свежим ранам. Она завизжала, требуя прекратить экзекуцию.
– Ты… сама… хотела… – Он и не думал останавливаться, наоборот, ускорялся, толстяк наливался чугуном, колотил изо всей мочи.
Жесткая ладонь попробовала приласкать ее, но теперь любое прикосновение отдавалось нервическим раздражением. Да, она сама затеяла это чумное представление и до сих пор верила, что все правильно… Но почему же так больно?
Азиф наконец вздрогнул всем сильным и тяжелым телом, зарычал и придавил ее горячей тяжестью. Толстяк обмяк и перестал долбить. Боль потихоньку убаюкивалась. Вот и все… Мда, первая ночь оказалась далека от нарисованной иллюзиями.
Утром они проснулись, обнявшись, как нашкодившие котята. Мирра отправила матери еще одно письмо, с аппетитом позавтракала, Азиф вел себя до невозможности предусмотрительно. После завтрака он попробовал снова пробраться под платье, растормошить поцелуями и заигрываниями, но получил неоспоримый отказ. Весь день они промаялись в номере, а вечером поехали на вокзал к поезду. Этого времени хватило, чтобы Мирра успокоилась, забыла про страшную ночь и больше думала о счастье взаимной любви, чем о муках супружеского ложа. В поезде он снова намекнул, мол, у мужчин бывают свои потребности, которые их жены должны уважать. Она надула губки и с безучастным видом отвернулась к окну.
Баку встретил их неянварским солнцем и внушительным, совершенно в европейском стиле зданием железнодорожного вокзала. Приветствовать Азифа на родине явились его товарищи: высоченный носатый Бахрам, похожий на древнего персидского торговца Джавад и корпулентный щекастый Фархад. Все они сносно говорили по-русски, радушно улыбались, гостеприимно показывали на диковинки. Город походил на самовар: внутри что-то кипятилось, бурлило, но наружу выползала только приличная струйка служащих и купцов. Тот, кто на разливе, подавал стаканы под закрытыми крышками, а угощенья прятал под чистыми салфетками.
Извозчик повез их по мощенным камнем улицам, по бокам высились прелестные, но до обидного европейские особнячки в два или три этажа, очень чистенькие и ухоженные, с балкончиками и баллюстрадами, с коваными перильцами и лепной скульптурой. Архитекторы предпочитали модерн или барокко, изредка снисходили до рококо, но ни разу ей не попалось чего-нибудь экзотического. Это походило не на сказку Шахерезады, о которой говорил Азиф, а на маленький Париж или Брюссель. Гнедая послушно трясла медным колокольчиком – тинь-цинь-линь-динь! – начиналась новая жизнь, и Мирра станет ей не служанкой, а товарищем.
Ближе к центру стали мелькать купола мечетей и минареты, и наконец коляска приблизилась к толстенной каменной стене – однозначно старинной, Средних веков или того ранее.
– Это Ичери-шехер – старый город, – пояснил Азиф. – Раньше это была крэпостная стэна. А теперь все богатые живут там. – Он кивнул назад, на пространство нарядных особнячков.
Судя по всему, богатых в Баку насчитывалось много. Это неудивительно: нефть, иностранные капиталы, банки, биржи. Даст Бог, не придется бедствовать и их молоденькой семье. Голова сама собой вертелась по сторонам, город ее пленил. Лошадь послушалась гортанного окрика и остановилась у большущего строения внутри крепостной стены. Вместе со своими конюшнями и кухнями оно занимало целый квартал. Мирра удовлетворенно сощурилась: похоже, ее суженый уродился князем не последнего разбора. Внутри все открылось: постройка представляла собой не дом, а двор, обнесенный глиняными стенами. Со всех четырех сторон возвышались жилые комнаты в два яруса, а посередине росли гранатовые деревья, стояли лавки, смотрел овальным голубым глазом мраморный колодец. Азиф не жил здесь: он привез невесту в гостиницу. Комнатка им досталась невзрачная, без ванной и гардеробной, но не зря же здесь в каждом квартале пять или шесть веков пользовали одни и те же бани. Путешественники переоделись и спустились к ужину. Шустрый молодчик в алом провел их в кабинку, отделенную от прочих деревянной решеткой и толстым покрывалом. Получалось, что у каждого стола свой теремок и никто ни на кого не глазел. Проходя мимо неплотно занавешенной соседней кабинки, Мирра заметила мужчину в тюрбане и женщину с закрытым лицом. Заглядывать в чужую жизнь было неприлично, но очень хотелось. Азиф настороженно покашлял, и ей пришлось топать мимо.
Им подали баранину на вертеле, истекавшую соком не хуже арбуза или хурмы, еще что-то невообразимое, посыпанное гранатовыми зернами, сдобренное пряностями и белым соусом. На столе толклись в изобилии чашечки с орехами, расписные тарелки с зеленью и сырами, лепешки на деревянных досках. Спутники разговаривали между собой на турецком, а с половыми – на азербайджанском. Мирра на слух не находила разницы. Видимо, ей придется выучить эти языки.
Бахрам ел много и часто вытирал губы полосатым платком, Фархад отщипывал кусочки от лепешки, макал их в белое с гранатом и подносил ко рту, будто не трапезничал, а щелкал семечки. Джавад успевал и угощаться, и не отводить глаз от чужой невесты. Он сказал что-то одобрительное Азифу, и тот горделиво приосанился. Похвалил, догадалась Мирра. Друзьям нашлось о чем