Ночью она смилостивилась над будущим супругом, позволила потешить толстячка в его штанах. Больно – не больно, а что делать? Такова женская участь. Страхи оказались чрезмерными, на этот раз испытания выдались куда менее жестокие, но все равно без приятности. Разве что от ласк, но из-за боязни перед грядущей болью и они показались грубыми и стыдными.
Два дня проплыли парочкой влюбленных лебедей по окоему бакинской пристани. В глубинах Ичери-шехер нашлись живой, дышавший дорогой и пряностями караван-сарай и восточный базар, где торговцы коврами разложили свои драгоценности прямо на камнях, хвастались ими, зазывая по-русски и по-местному.
На третий день Джавад привел знакомую гнедую, запряженную в хорошо поживший тарантас: предстояла поездка в кишлак жениха. Мирра повязала платок, надела свободного кроя костюм и уселась возле зашторенного окошка, надеясь подглядывать в пыльную щелочку. Она уже полюбила Баку с его лепешками, бродячими котами и яростным морским ветром. Хорошо, что они поселятся именно здесь, среди горящих камней и горячих сердцем людей.
Дорога заняла больше трех часов, но шла вдоль моря и показывала иногда его синий уголок. Навстречу попадались небольшие селения из мазанок, стада овец и закутанные в покрывала странники на настоящих верблюдах. Никаких гор здесь не наблюдалось, и Мирра озадачилась, отчего же в Москве все считали Азифа горцем.
Кишлак выплыл из-за очередного поворота прилегшей у обочины плодовитой ярочкой – то ли палевой, с колтунами и репьями, с торчавшими мослами и равнодушной мордой, то ли просто запыленной. Она подъела прилежащую траву, поэтому оказалась окружена коричневым кольцом истоптанной мокрой земли, которая ее безнадежно пачкала. Отдельные бараки отвалились от материнского тела сомлевшими на солнце ягнятами, и непохоже, чтобы за ними кто-нибудь следил. Строения поднимались холмом от края к центру, но между домами не мелькали улицы или перекрестки – только разновысотные глинобитные стены, одна над другой, крупные кудри без какого-либо замысла.
Экипаж остановился у большого, давно не беленного дома. Жилище растекалось многочисленными переходами, внутренними двориками, жаровнями, казанами и низенькими деревянными диванами, клетками с птицей и лестницами в никуда, шпалерами и тандырами, растущим взаперти виноградом и расставленными как попало, брошенными без пригляда корзинами. Это все напоминало старинную восточную шаль: вытканные при рождении цветы кое-где засалились и блестели, кое-где вообще прожглись и чернели пещерками в неизвестность. Такие служили веками, собирая чужие слезы и судьбы, обличая, обрекая или оберегая. Когда хозяйка вываливалась из парной, она прикрывала платком срам, когда плясала в кругу – расплескивала по плечам крылья. Никто не знал, каким орнаментом наделила его безымянная, давно почившая мастерица. Вещь сама сочиняла себе рисунки, придумывала краски и узоры, цвела из года в год разными сюжетами.
Азиф еще раз попросил поклониться его отцу и матери, смотреть кротко и не заводить бесполезных разговоров. Она все сделала, как он велел, и вслед за молчаливой служанкой прошла в дальнюю комнату с окошком внутрь. Через час за ней пришли и отвели в завешанную коврами трапезную. Если бы проворная девушка не привела Мирру за руку, она сама ни за что не нашла бы сюда дороги.
Служивший некогда в Санкт-Петербурге хозяин прекрасно владел искусством европейского этикета, разбирался и в родословных древесах российской знати, и в книжных новинках. Мать больше молчала и кивала седой благообразной головой. Мирре она показалась удивительно красивой: огромные агатовые глазищи, густые длинные ресницы, аристократический профиль. Вот на нее и походил Азиф. Отец же к старости растолстел и обрюзг, теперь не разобрать, кем был в молодости: гончей, волком или медведем.
– Завтра свадьба, – сказал отец. – Вы станете мусульманкой и нашей дочерью.
Мать согласно кивнула, и у Мирры потеплело на сердце. Вот так просто, без лишних приготовлений или вопросов. Никто не поинтересовался, отчего нет ее родителей, отчего без сватовства и прочих установленных обрядов. Очевидно, в этих краях похищать жен – будничное дело. Трое приятелей Азифа, отобедав, удалились, вскоре и невесте позволили уединиться в отведенной келье. На этот раз ее не проводили, поэтому путь вышел долгим.
Ни вечером, ни ночью жених к ней не пришел – наверное, не положено. Она отказалась от ужина, удовольствовавшись чаем со сладостями, и с предвкушением завтрашнего судьбоносного события прикорнула на своей лежанке.
Наступило утро самого радостного дня в жизни каждой женщины, что выходила замуж по взаимной любви. Оно обрадовало замечательной погодой, которая вообще не походила на январь в привычных российских широтах, скорее на апрель. Мирра надела приготовленное платье, накинула на голову покрывало, из-за коего ничего не могла разглядеть, и ступала меленькими шажочками, лишь бы не напороться на гостей или не навернуться. Даже Азифа она не видела, зато представляла себе, как он хорош в праздничной одежде, белом чекмене с саблей на боку, алой феске и высоких сапогах. Про штаны ей думать не хотелось, там жил толстячок, с которым все еще предстояло подружиться. Ритуал проходил на турецком, поэтому ей пришлось просто поскучать. Гостей собралось не много, стол накрыли, как вчера, без излишеств. Вина и прочих горячительных напитков не подавали, но об этом ее успели предупредить. Гости много и весело угощались, еще больше говорили, однако невеста снова ничего не понимала.
Наконец застолье подошло к концу. Жених взял ее за руку, поклонился и повел вверх по лестнице в их общую спальню. Мирре ужасно надоело сидеть под покрывалом без единого слова, и она обрадовалась завершению такого неинтересного торжества. Сегодня снова предстояло заниматься супружеским делом, без этого никак – все-таки первая брачная ночь. Она приготовилась терпеть, позволила Азифу себя раздеть, но осталась совершенно равнодушной к его признаниям и многословному пересказу всего, что наговорили приглашенные.
В этот раз снова досталось много боли, не так как в самый первый, но изрядно. Она не смела кричать в чужом доме, поэтому заплакала. Мужа ее слезы не тронули, наоборот, распалили. Он особенно тягуче всовывал своего толстяка, дрыгался и доставлял несказанные мучения. С ласками тоже не задалось: нынче у новобрачного не хватило на них ретивости, но это пусть, лишь бы поскорее урезонил свой жадный до услад уд. Жена продолжала тихо плакать, муж буйствовать: то колотил, будто вбивал кол в ведьмину могилу, то макал, как хлебный мякиш в подливу, то замирал, давая надежду на завершение пытки, чтобы снова начать наяривать с неистовой силой и прибывающим остервенением.
Но и это закончилось. Обессиленная Мирра провалилась в сон, у нее даже не хватило сил поговорить о ближайших планах.
А назавтра оказалось, что ритуал еще не исчерпан полностью: ранним утром в комнату бесцеремонно вошла мать Азифа с тремя пожилыми товарками. Она жестами велела освободить постель, сдернула простыню и уставилась на нее с недоверием и порицанием. Прозвучал короткий злой вопрос. Азиф потупился. Снова вопрос. Наконец свекровь перешла на русский:
– Где кровь? Почему нет крови?
Окончательно потерявшаяся Мирра не могла вымолвить ни слова. Она искала поддержки у возлюбленного, но он почему-то не спешил объясняться.
– Нечестная девица не станет женой моему сыну! Уходи! – Свекровь грозно сверкнула глазами.
Азиф начал что-то сбивчиво говорить, но мать просто махнула на него просторным черным рукавом, как ворона крылом. Она кинула Мирре, как выплюнула:
– Уходи, или я скажу отцу.
Глава 6
Старушка Москва из века в век разрасталась кольцами, как древесный ствол: Белый город, Земляной вал, Камер-Коллежский вал. Правители меняли на свой вкус уклад горожан: на месте ярмарочных рядов возводили храмы или ровняли площади, на бывших покосах