Происходящему имелось и удобоваримое объяснение: эта комнатка вместе с Брунгильдой ему просто снится, он сейчас проснется в казарме и побежит на зарядку… Обидно… Совсем не хотелось, чтобы все обернулось только сном, мечталось о продолжении.
– Олеся? – Он еще раз попробовал имя на вкус. Неужели не ошибся?
– Что, милок? Сейчас рассольчику плесну.
Она принесла глиняный жбан с чем-то острым и безумно вкусным. Он выпил, вытер губы и несмело взял ее за руку.
– Иди ко мне. – Не выговорил, а прошептал.
Она рассмеялась, поставила пустой жбан на табурет рядом с лампой и толстой старинной книгой, легла к нему, навалилась, придавив сладкой тяжестью горячего тела. Он обхватил ее за талию, начал мять упругие ягодицы, бедра, томные бока. Олеся подалась кверху, теперь ему в лицо упирались ее тяжелые груди. Один сосок попал в рот, затвердел, по комнате проплыл низкий чувственный стон такого тембра, что все рассуждения, догадки и соображения мигом спрятались под лежанку. Он старательно обцеловал ее от подбородка до пупка, поигрался с золотым пушком и понял, что больше не сможет терпеть. Ее тело приняло его как долгожданный и драгоценный подарок, обрадовалось, как иссохшее поле летнему ливню, задрожало, как крепкая парусина под ветром, объяло жадным ртом, чтобы выпить до дна, затянуло паутиной, чтобы не отпускать. Он колотился внутри нее с жаром юродивого, и каждый удар приносил головокружительное счастье, потом барахтался в пучине, не имея сил для очередного вдоха, но, вместо того чтобы утонуть, воспарял в когтях могучей орлицы над пеной водоворотов и хотел снова в эту стихию, она звала его, он снова нырял и снова тонул. Это длилось целую вечность или Киму так только показалось, но, когда все закончилось, он страшно пожалел и захотел непременно повторить.
– Куда ты, глупенький? – Брунгильда ласково отняла его руку от своего живота, почти отлепила.
Действительно, куда это он? Никаких сил нет, тело пустое и счастливое.
Она надела льняной балахон с вышивкой, охнула дверью и выплыла из комнаты. До Кима донеслись голоса. Получалось, они в доме не одни, его видели другие люди, возможно ее родня. Эта мысль испугала, а следом подкралась и другая, еще хуже: Яся! Как он посмел изменить ей? Они ведь скоро поженятся. Наверное, придется ей все рассказать, не жить же с пятном. Или не стоит? Скрыть, как срамной сон, спрятать, чтобы она никогда не узнала. Ну напился, потерял голову, с кем не бывало?.. Как это – с кем? С ним самим никогда такого не бывало, с Кимом Чумковым.
Брунгильда вернулась, повязанная пестрым фартуком, принесла шипящую сковороду, поставила на подоконник, жестом пригласила его присесть на сундук. Из большущего серединного кармана она вытащила ложку, протянула. Ким вылез из постели, поискал одежду, но не нашел.
– Я постирала. – Она коротко хохотнула, он понял, что лучше не спрашивать зачем.
Ким обвязал бедра все той же многострадальной простыней и уселся на табурет, есть хотелось зверски. На него уставились желтые глаза яичницы между крупных конопушек домашней колбасы. Через минуту рядом появились ломоть хлеба и крынка с топленым маслом.
– Кушай на здоровье. Я к вечарыне вареников наляпаю. – Брунгильда присела рядом на дородный сундук и любовно смотрела, как он ел. На лице читалось удовлетворение. Так охотники глядят на добычу или московские старушки на продуктовый паек с гречкой, колбаской и конфетками.
– А… Я не уверен, что нас сегодня не оставят в казарме.
– Не трухай. Мой батька там заведовает. Отпустят тебя, солдатик.
– Твой отец? Олеся, ты уверена… – Мысли становились все жутче. Ее отец уже в курсе их баловства и даже готов посодействовать увольнительной. И не ради простого свидания, а для постельных утех! Куда же он попал?
– А… Твои родители дома… сейчас?
Может быть, лучше сразу все расставить по местам, поговорить по-мужски?
– Это хата моей сестры. – Олеся задорно рассмеялась. – Ты что удумал? Что я тебя приведу до мамки с батькой?
– Сестра… сестра дома?
– Ага, дома. Спать ляжет. Она в ночную ходит, а я за детками гляжу. Зять у остроге, а свекроука хвараэ.
Картина несколько прояснилась, Ким чуть успокоился и принялся снова разглядывать Олесю. Она была статной, фигуристой, очень славянской: круглый подбородок, широкое, мягкое лицо, нечеткий нос. Огромные круглые глаза цвета крыльев июньской стрекозы, прозрачные, рассеянные, все время убегали то в угол, то за окошко, вроде бы вот-вот получится в них заглянуть, а нет, опять выпрыгнули из сачка. Почему-то Киму казалось, что ее глаза скажут больше, чем слова.
– Ну я пойду тогда? – Он понимал, что голым далеко не уйдет, вроде как он попал в плен.
– Зачем? Оставайся у меня до вечора, седня ж выходны.
– Нет, меня товарищи потеряли.
– Да прям уж! – Она усмехнулась.
Получалось, что сослуживцы знали, где он и с кем. Это плохо, аморально. Надо как-то объясниться, не оправдаться, а расставить все по местам. Он еще раз ощупал глазами маленькую комнатенку: низкий бревенчатый потолок, сундук, лежанка. При взгляде на нее внизу живота стало щекотно, как будто кто-то ворошил стебельком не до конца угасший костерок, отодвигал прогоревшие головешки и возрождал к жизни притихшие угольки. Он постарался подумать о Ярославе, об их будущей чистой и честной жизни. Брунгильда медленно поднялась, вышла и через некоторое время вернулась с мокрым свертком.
– Вот твоя одежа. Если приспичило, то идзи. – Она смотрела насмешливо, июньские стрекозы мерцали невозможно прекрасными крыльями. От нее пахло ванилью и молодым здоровым телом, чистым, как синеокие озера, сильным, как дремучая энергия леса. Рука с простеньким бирюзовым колечком взялась за ворот, развязала тесемки. – Отвернись, я пераапранацца [28] стану.
Ким отвернулся, хмыкнул и неожиданно для себя самого снова повернулся, уставился на молочную белизну ее тела.
– А зачем отворачиваться? Я же уже все видел?
– Тады идзи сюды. – Олеся протянула руки, он не посмел отказаться, встал, уронил ненужную простыню. Они долго целовались, гладили друг друга, но утащить себя на лежанку она не позволила. – Сестра спит, а бабка не. И… довольно уж баловства. Увечары прыйдзеш, – сказала и наконец посмотрела ему прямо в глаза: не с вопросом, а приказывая.
– Конечно, приду, – прохрипел он.
– А теперь вжик в окошко. И чтобы тихо.
Он натянул мокрые штаны, гимнастерку, обнял сапоги и сиганул за подоконник мимо горшков с геранью. До части бежал оглядываясь. Едва рассвело, до побудки оставалось больше часа. По дороге вспомнилось, что он сегодня в увольнительной. Получалось, Олеся все знала, и это пугало.
Весь день Ким клял себя распоследними словами: мямля, фавн, изменник. Он старался думать о Ясе, но перед глазами почему-то вставала мраморная красота Брунгильды. Вечером он стоял перед домиком ее сестры на запущенной улочке за мостом.
– Нашел-таки? – Она подкралась с другой стороны забора, дышала через живую ширму жимолости.
– Что нашел?
– Домик.
– А ты думала, я заблужусь? – Его развеселило такое простодушие. После Москвы потеряться в Бресте стало бы самым смешным анекдотом.
Тонкий огонек свечи провел его через горницу, Ким сумел разглядеть непритязательный быт – лавки, струганый стол, потрескавшуюся печь. Они снова оказались в той же бледной комнатушке с лежанкой, которая вскоре окрасилась всеми цветами радуги, заиграла самоцветами, затопилась расплавленным золотом и серебром.
– Мы скоро отбываем на другую заставу, – шепнул Ким и не соврал: их действительно собирались передислоцировать в Каменец. – Навряд ли теперь увидимся.
– Конечно, свидемся, глупенький. – Она дотронулась прохладным пальцем до его римского носа, провела по губам, будто запрещая им произносить вслух неудобные слова.
Он крепко ее поцеловал, а потом вылез в окошко. Олеся задумчиво заплетала косу, не удерживала и ни о чем не спрашивала.
Вот и все, это приключение позади. Парни отнеслись к отсутствию с пониманием, начальство не застукало, а от Яси он сумеет скрыть. На днях их увезут отсюда и – aufwiedersehen, фрейлейн Брунгильда.
Поначалу представлялось, что Каменец помог. Солдатские будни утащили в свой омут, не находилось времени черкнуть пару слов домашним или невесте. Ким старался,