– Здрас-сьте. – К нему вышла не Олеся, а очень похожая на нее женщина постарше. Она говорила по-русски чисто, и голос оказался совсем другим, писклявым. – Олеси нет. Она дома.
– Простите, я не знаю адреса, но могу подождать.
– Ну зачем же? Если у вас дело, то … – Она обрисовала маршрут и махнула рукой в центр города, откуда он только что пришел.
– Спасибо.
Ким знал, что не надо никуда идти, что надо купить билет в кино, посмотреть очередной фильм, потом найти столовую почище, наесться вареников, сесть на автобус и уехать на каменецкую заставу. Насовсем. Но ноги почему-то старательно перебирали старую брестскую брусчатку совсем в другую сторону, за плечами оставались палисадники с мальвой и аккуратными лунками, миловидные старушки в беленьких платочках и солнечные пятна посреди мостовых. Он постучал в квартиру короткой небрежной двойкой – короткий и длинный. Она открыла сразу, как будто ждала.
– Проходи.
– Ты одна?
– Нет, мамка дома.
– Может, пойдем погуляем?
– Не, мне утюжить… Подожди, потом пойдем.
Он хотел сказать, что дождется ее на улице, просто посидит на лавочке или погуляет, но почему-то прошел, разулся, почаевничал с мамой, рассказал все о себе, о семье, о службе. К вечеру они вышли на улицу, Олеся прихватила с собой холщовую сумку с вещами, он галантно взял тяжесть и потащил к домику сестры.
– Ты пожди на улице. Как Улита уйдет на службу, можа заходить.
Он послушался, как дрессированный пес. Сестра ушла из дома через два часа, а еще через десять минут он уже месил живое тесто ее грудей, тонул в волосах, радовался, что все получилось.
Про тот раз Ким точно решил, что это последний. И снова через две недели стонал и рыдал, зарывшись головой в полную, нежную, как свежее суфле, шею, искал ответа в глазах цвета крыльев июньской стрекозы и не находил его. А потом Олеся сама к нему приехала, и они бродили вдоль ручья, между пней с обручальными кольцами годов, разговаривали о его службе, о Москве, о том, что ей пора учиться, да не выбрала еще, куда податься. Он простил себе первый раз, и второй, и даже последний, потому что тот оказался просто очередным. Между ними не просквозило имя Ярослава, не встала каменной стеной красавица Москва, не погрозил пальцем полковник Чумков. Ким считал, что наваждение исчезнет, как только он окажется вдали от Брунгильды с ее ведьминскими волосами и мелодичным голосом. Здесь хозяйничала она, от ее чар никуда не скрыться и не убежать, надо просто ждать, пока длинные километры ослабят ее власть.
В самом конце лета Олеся снова приехала на заставу. Они стояли за воротами в пятнистой тени полумертвого осокоря.
– Я все чакаю, когда ты объявишь. – Она прищурилась, в белесых ресницах запуталась едва заметная паутинка, которая совсем не мешала сводить его с ума. Ким хотел ее прямо здесь и сейчас, под кустом, в канаве, в пустой казарме. Ну точно колдунья!
– О чем объявлю?
– Про нас. – Она счастливо улыбнулась, как мать, увидевшая, что ее несмышленыш сынок наконец-то научился держать правильно ложечку с кашей.
– О нас? Что именно?
– Что мы поженимся, дурашка!
Ким зажмурился. Зазвенело сначала в ушах, потом в груди, как будто сорвался с колокольни и с тяжелым звоном рухнул многотонный колокол.
– К-как поженимся? Разве я что-то такое говорил?
– А как же? В самый наиперший раз. Казал, мол, как тебя убачыу, так и порешил, что то судьба. Или ты думашь, чтобы я стала распутничать запросто так?
– Прости… прости, ради бога, я ничего такого не помню и… и не имел в виду.
– Как это «не имел в виду»? А навошто приходиу тады? Навошто кувыркался, кали «не имел в виду»? Дадому мне заходиу, с мамкой гутарыу?
Действительно, зачем? Ветер-озорник надавал подзатыльников верхушкам леса и поднял несерьезную тучку пыли из продольной канавы. Разворчался старый ворон, что-то с металлическим лязгом упало за забором.
– Но… я не планировал в самом деле… Я не могу, у меня есть обязательства. Ты вовсе не так меня поняла. И я тебя, выходит, тоже.
– Нет, милок, я тебя зараз зразумела. Женюсь, от слова не отступлю. Я солдат, казау, и сын солдата.
Вот сейчас придется сказать все без реверансов, пусть некрасиво, грязно, но дальше тянуть уже никак.
– Олеся, прости меня. Я думал, это просто так, скажем для взаимного удовольствия. Я не планировал соединять с тобой свою жизнь. Прости еще раз. У меня… у меня есть невеста.
Он думал, что она даст пощечину, заплачет, отвернется или обматерит. Это все он принял бы с покорностью или даже с благодарностью. Но Олеся посмотрела прямо в глаза, и он увидел в них не стрекозьи крылышки, а мертвенную болотную муть, завораживающую, непроходимую. Ее коса растрепалась на ветру, белые руки-лебеди расплели ее, распустили по колыхавшейся груди льняной сноп, пальцы перебирали локоны, тонули в них и выныривали наружу, потом снова погружались внутрь и снова выплывали.
– Разве не радовала я тебя жаркими ночами? Разве плохо тебе со мной?
Она говорила нараспев, как всегда. Его тело резонировало от ее голоса, впадало в забытье, не слушалось. Морок поднимался от колен, забирал в плен бедра и бессовестно потешался в паху, переворачивал все вверх дном, делая важное неважным. Она гипнотизировала его своими волосами, покачиванием, болотными глазами. Ким мельком подумал, что воспоминания об их близости останутся навсегда, слишком уж волшебными выходили свидания.
– Что ты, я тебе благодарен, но прости… Ты… с тобой… яркие, незабываемые мгновения. Но… но я предназначен для другого.
– Никто не ведае, для чего нарадиусе. Разве ты не хочешь оставить мене для себе насовсем, чтобы кажна ночь была для нас двоих, год за годом? Разве это плохо?
– Нет, это неплохо… конечно… даже… почти… Но я не могу.
– Почему не можешь? Что мешаэ?
Он задумался: что мешало? Ярослава, мать с отцом, приятели, цирк? Нет, не они. Он просто не любил Олесю, его тянуло к беломраморному телу, к ее постели, но не более. Это хорошо не для жены, а для любовницы.
– Но… но я не люблю тебя, прости.
– Да глупости. – Олеся снова не обиделась. – Мужья да жены редко друг друга любяць. Это на полгодика, много – на год. Потом просто живуц разам, тому што так атрымалося [29]. И спят разам.
Может быть, она права. Ким догадывался, что для многих брак не больше чем обязанность, не как у его родителей. Но он хотел именно как у отца с матерью, раз и навсегда. И чтобы огонь не потухал, и чтобы оставлять самый сладкий кусок, и чтобы подушку взбивать перед сном, и чтобы муж жаловался жене на службу, а она слушала про невзгоды и гладила по плечу, утешала, и чтобы жена складывала мужу на колени усталые ноги, а он нежно и с намеком их массировал. Но выгорит ли у него с Ярославой именно так? А с Брунгильдой?
– Я не берусь судить за всех, могу говорить только за себя. Я не стану к тебе свататься, Олеся, прости. Это вопрос решенный. – Он повернулся, чтобы вернуться к себе.
– Нет, милок, это ты прости. Ты меня бесчестил перед городом, Брест не Москва, у нас усе на виду. Коли не женишься, мене осмеют и батьке от того позору некуда будэ деваться. Ты ж у комсомоле? А батька твой, поди, партейный? Так вот: я жалобу напишу, а еще на собрание приду и всем пожалюсь, как ты девку споганил и жениться отказываешься. Поглядим, какой он будэ тады генерал. – Она рассмеялась, блеснув жемчугами зубов, и добавила: – Я не завалящая, не подзаборная, мой батька тоже пограничник, майор, медаль у его. Меня забижать не след.
– Подожди-подожди… Это шантаж?
– А называй как знашь. Ты мяне падманул, тебе и ответ держать.
Ким смотрел на нее ошарашенно, без злобы, просто как на нечто досель невиданное. Олеся победно