Он люто возненавидел Олесю и тут же представил, как гребет ее сзади, грубо, с понуканиями и шлепками, как она стонет, мешая вместе боль и сладострастие, а он заражается и тоже стонет, охаживает ее по толстым ягодицам и вместе с ней кричит. Стоп! Это наваждение! Или нет? Может, не так уж плохо будет жениться на ней, накувыркаться вдосталь, а потом развестись?
– Хочешь денег? Дом хочешь? В Москве хочешь жить? – Ким блефовал: он знал, что ни дома, ни квартиры ему никто не предоставит. Но в такой ситуации любой шанс лучше, чем бесславная капитуляция.
– Нет, милок, зачем мне? Где ты, там и я. Будэ квартэра – хорошо, нет – и так проживем. Лишь бы ты рядом, чтобы кожны ночь… – Она заиграла глазами, июньские стрекозы замерцали волшебными обещаниями.
В ту ночь Ким совсем не спал. Он придумывал разные сценарии. Например, можно попроситься в разведшколу, там не женятся, а готовятся к длительной резидентуре за границей. Нет, такого говорить никому нельзя, а по-другому она не поверит. Да и не возьмут его с подмоченной репутацией, а Брунгильда непременно устроит вселенский скандал, так что и родителей защитить не удастся. Еще рисовался вариант исчезнуть, испариться. Никто его не найдет, он начнет жизнь сначала где-нибудь в Ташкенте или Алма-Ате. Там были крепкие отцовские товарищи, его не выдадут, помогут. Конечно, он больше никогда не увидит ни семьи, ни Ярославы, зато будет свободным. Стоп. Мать с отцом сойдут с ума от горя, это не вариант. Можно обрекать себя на девять кругов ада, на какие угодно страдания и лишения, но родные ни при чем, им и так перепадает. Еще можно убить Олесю, подстроить несчастный случай. С этим циркач должен справиться, но он знал, что на невинную душу, еще и женщину, с которой имел близость, рука не поднимется. О таком мечтать – только попусту время тратить. Взвешивая поочередно все перспективы, Ким понял, что белокурая ведьма осадила его и в скором времени возьмет штурмом. Если бы он мог безопасно умереть, то есть безболезненно для близких, чтобы они не горевали, то, несомненно, предпочел бы смерть.
Утро он встретил таким бледным и похудевшим, что взводный поинтересовался здоровьем и предложил взять больничный. Ким отказался: ему негде проводить свободный день. Ехать к Брунгильде, чтобы уговаривать ее, – играть в погремушки. У нее не наитие, а военный план, тщательно разработанный и не единожды прокрученный. Не исключено, что и сестра Улита скажет, дескать, слышала, как он намеревался жениться на ее Олесеньке. И мать может показать, что приходил к ней как кавалер, с цветами и конфетами. Им всем застили глаза отцовские доспехи, московская квартира, спецпаек. Думали пристроить дочку в теплое гнездышко, черпать потихоньку блага и жиреть. Что ж, как учит военная тактика, надо уметь проигрывать сражение, чтобы выиграть войну. Конечно, смерть – это не выход. И позор тоже. Он исполнит ее требование, только будет ли шантажистка радоваться своей победе?
– Ты че как лопатой пришибленный? – спросил Костян после обеда.
– И не жрешь ниче… – добавил Серега.
– Мне не до жрачки… – Ким протянул руку за папиросой, хоть раньше не курил, даже не баловался. – Я женюсь.
– Что-о-о? Потяжелела твоя, что ль?
– Кто?
– Ну, невеста… Забеременела?
– Да нет. – Горький дым выскочил наружу вместе с кашлем и признанием: – Я на другой женюсь, на местной. Она… она меня шантажирует.
Он путано пересказал скандальную историю Олеси, не скрыл про ее отца-майора и грядущие козни. Парни озадаченно молчали, только Серега раскочегарил новую папиросу. Ким вернулся назад: к их общей пьянке, к собственному беспамятству, к пробуждению в чужих бессовестных волосах. В конце он несколько раз, как будто испрашивал у слушателей отпущения грехов, повторил, что ничего не помнил, не ведал, какие слова и кому говорил.
– Так мелешь, что ни хрена не помнишь? – Серега задумчиво посмотрел поверх забора на позолоченные верхушки. – А допрежь с тобой такое бывало?
– Н-нет.
– Никогда?
– Нет. Говорю же, никогда.
– Так она тебя сколдовала! – Серега перевел взгляд на свои пыльные сапоги, недовольно покачал головой, и было непонятно, чем он раздосадован: колдовством или нуждой чистить кирзуху.
– Точняк! – Костян аж подпрыгнул на месте и азартно хлопнул себя по бедрам.
– Что?.. Как?.. – Ким сразу понял, но боялся поверить.
– Просто! У баб есть такие штучки. Дала что-нибудь съесть, выпить. Это приворот.
– Ну вы загнули…
– Не загнули. Тебе надо топать к ведунье, снять приворот.
– Приворот?
– Да, нужен отворот.
– Не, братва. Я в такие штуки не верю… – Но он уже поверил и лихорадочно соображал, где бы отыскать ведунью, пока заполошные мысли не остановились перед крепостной стеной реальности. – А какая разница? Жениться-то все равно придется. Иначе батюшке… и из партии… и из армии… и вообще…
Их расписали в начале декабря без пышной церемонии и обручальных колец. Ким зло и беспрекословно отказался идти свататься к товарищу майору, тем более заказывать из Москвы подвенечное платье, на чем и строился коварный Олесин расчет. Они посидели за столом в обществе ее родни, причем жених не удосужился сменить солдатскую гимнастерку, не употреблял горячительного и не улыбался гостям. Положенную первую брачную ночь он проспал поочередно на коротковатом для него сундуке и просто на домотканом половичке, подложив вниз шинель, а сверху укрывшись плащ-палаткой. Новобрачная зазывала на супружеское ложе, трясла молочными сиськами, ложилась рядом, прижималась горячим животом, но он не поддался: только дважды выходил во двор, чтобы подарить семя хилому можжевельнику за сарайкой. (А вдруг тот от подобной щедрости раскинется по весне богатым кустищем?)
Ким твердо постановил с женой не спать, родителям о позоре не сообщать, развестись при первой же возможности. Он больше не ощущал на себе никаких ведовских чар, поэтому вопреки Серегиной настойчивости не стал искать ни травницу, ни бабу-ягу. Ему предстояло продержаться полтора года – до конца службы, – за это время придумать причину для развода и слова, которые он скажет Ярославе. Пока же он попросил Костяна накорабять письмецо, мол, Ким повредил руку и не может держать перо, поэтому просит прощения, но эпистоляриев больше не предвидится. Нехитрый обман сочинился, чтобы оттянуть объяснение. За это время что-нибудь да как-нибудь… Главное, чтобы никто не узнал. Детский план провалился уже после Нового года: сначала пришло гневное письмо от матери, потом нагрянул отец. Ким все рассказал без утайки, как мужик мужику.
Старший Чумков плохо умел скрывать досаду. Его глазами картина выглядела так: Ким вырос бесстрашным избалованным дураком, позволил околдовать себя чьим-то дебелым ляжкам, так ему и надо. Разве самого Степана не тянули в постель всякие прошмандовки от НКВД? Еще как прыгали на него – пантерами, страстными и хищными гепардицами. А ему все равно, у него своя Персефона. Значит, пацан не в него пошел.
Степан Гаврилович внимательно смотрел на сына: подрос, заматерел, а мыслишки все такие же наивные – скрыть, сбежать… Такие бывают у тех, кто родом из счастливого детства, кого не мутузили по заднице ни родители, ни жизнь. Теперь он сидел с низко опущенными плечами, худой и бледный, на лице штемпель несчастья. Эдакого от любви не случалось. Сам полковник только толстел и наливался румянцем, как яблочко на ветке. От счастья не дурнеют, это точно.
– А Яся… уже знает? – Ким