– Стенюшка… А это… это ничего?
– Ничего, Мила. Мы за победу душеворотом заплатили, а им… тем… это… – Он показал подбородком на изысканную добычу. – Это им уже не пригодится.
Тамила попробовала взгрустнуть и поняла, что ей не удастся. Слишком много печали прожили они за четыре года войны, больше не осталось. Зачерствела, постарела, омещанилась – сделала она вывод и принялась расставлять мебель по комнатам, а посуду по буфетам. Итак, Мила Чумкова, в девичестве Тася Осинская, в сорок пять снова зажила, как в давно почившие самодержавные времена, – изящный интерьер, прислуга, почитаемый супруг и много досуга. Наверное, судьба не зря выписывала свои кренделя, имелись у нее какие-то предопределения.
Короба с трофеями прибывали не скопом – по одному, по два. Степан Гаврилович в них что-то искал и не находил. Обнаружив в прихожей новый ящик, он спешно заглядывал в щели, досадливо крякал.
– Что-то не в порядке? – интересовалась жена.
– Да кашавасия… Хотел сделать тебе сюрпризон и не могу отыскать.
– Да бог с ним. Разве мне этого всего мало?
– Там особый сюрпризон. Ты даже не представляешь какой.
– Так скажи.
Но он лукаво подмигивал, качал головой и уходил, вернее, уезжал на службу с персональным водителем, а ей оставлял в качестве помощника личного адъютанта. Вот такая важная стала Тамила…
Они обосновались в подмосковном Троицке насовсем. Степан Гаврилович начальствовал в соседних Ватутинках – наверное, его уже не переведут по причине старости и выслуг. Лидия больше не притворялась вахтершей рабочего общежития – она оформляла пенсию по инвалидности, чтобы перебраться в Троицк насовсем. Игнат получил распределение в Ригу и с радостью его принял, теперь будет наезжать только в отпуск.
Дача Чумковых насчитывала четыре комнаты, но Мила мечтала пристроить еще две и баню, а может, даже подрастить крышу и поселить под ней мансардный этаж. Она разделила их с мужем спальню на два помещения: кабинет и опочивальню. Так и называла этим неудобным словом, как в дореволюционных романах. Дети смеялись, а муж фыркал. Идея отдельного кабинета тоже росла из прошлого, из квартиры в Старомонетном, где Ипполит Романович просиживал вечера с книгами, заметками и Ликующей Персефоной. Когда муж потешался над ее светскими замашками, она кокетливо дулась и заявляла, что генералу без кабинета не comme il faut. В своих мечтах почтенная Тамила Ипполитовна, конечно же, предназначала это пространство для сочинения славных мемуаров, но пока стеснялась заявлять об этом вслух.
Ким отпросился в военное училище, его в ближайшие годы приходилось ждать только на каникулы, а потом вообще неизвестно. Олеся сгинула в оккупации, никто не знал, жива ли она, но никто по ней и не тосковал. Неокончательная свобода от брачных уз досаждала своей неопределенностью и совсем не приносила радости. А Ярослава все равно не простила измены.
Влада поступила учиться на переводчицу, правда выбрала не немецкий, а испанский. Все шли на немецкий, чтобы в случае новой войны отправиться служить переводчиками, а она хотела просто открывать для соотечественников новые интересные книги, лучше всего про любовь.
Аполлинария Модестовна скрипела, кряхтела, но не сдавалась. Ее глаза видели слишком много, чтобы удивляться, или пугаться, или думать, что вот эта война точно последняя. Но вот и она завершилась, Аполлинария Модестовна соизволила порадоваться, правда не как окончанию глупой японской, но все же поярче, чем мирному договору по безуспешной германской: тогда ей вовсе не было дела до мировой повестки. Старая баронесса окончательно рассталась с надеждой когда-нибудь наладить дружбу с дочерью, но ей хватало и внуков. Позади остались страсти, обиды и упреки. Впереди стелилось скучное полотно одиноких лет.
* * *
Беззаботный летний вечер прогуливался по улочкам Троицка под ручку с грибным запахом. Жара за день нажралась и отвалилась за холм. Сытые шелковые кошки усаживались на лавочки, чтобы посплетничать со старичьем. В огородах копошились двуногие мураши, готовились к зиме. Здесь не Москва, там больше пели и плясали разряженные стрекозы, а здесь всеми командовал сознательный и трудолюбивый уклад.
Их дача располагалась на окраине, все посадки – новобранцы, только в самом начале шатром старой ивы закрыло косую автобусную остановку и хибару местного плотника Василия. Хотя, может, и Викентия, или Вениамина, или Виталия. Точно что-то длинное и на «В». Степан Гаврилович с неудовольствием отметил, что больше не мог запомнить с полплевка всех названий и имен, дорог и лесничеств. Это нехорошо. Пятьдесят – это уже не трехколесный велосипед, но еще не похоронный катафалк, надо держать себя в дисциплине.
Супруги тихо сидели на веранде за планово угасавшими остатками воскресного ужина, попивали чаек из трофейных чашек. Розовые цветочки резво бегали по ободку, а не кустились, как у местных. Сразу видно: не наша работа.
– Степа, мне решительно нравится эта деревенская жизнь. – Тамила Ипполитовна любовно потрепала мужа по загорелой руке. – Хорошо бы, Ким с нами поселился.
– Зачем это? Он оперился, пусть летает.
– Вот я думаю, – она продолжала, как будто он ничего не сказал, – если пристроить мансарду, можно и его семью тут поселить.
– Семью? Какую? Этот умопомрачитель опять кого-то нашел?
– Нет… не знаю… Ну будет же у него когда-нибудь семья.
– Хм… – Степан Гаврилович яростно, как кинжал во вражескую печень, сунул оладью в сметану, отправил в рот.
– Или для Влады. Выйдет же она замуж. Где им жить? Почему бы не с нами?
– Потому что это их патефон, им и плясать. Ты просто хочешь дом побольше?
– Нет! Зачем мне? Я не хочу, чтобы дети разъезжались. Тут так хорошо…
– Хм…
Генерал провел чудный дачный день: лето, дети, оладьи, которые он позволял себе нечасто, жена веселая, красивая, как до войны. Правда, к ней с годами вернулись прошлые замашки: Лидия стала полноценной экономкой, все равно что прислугой, как бы ее ни называли: на рынок и в гастроном Мила больше не показывалась, жаловалась на толкучку и нечистые запахи. Теперь желала командовать детьми. Дворянское воспитание определенно отказывалось умирать, как ни били его пролетарским кнутом. Она появилась такой из высокой парадной двери особняка Брандтов, такой и осталась.
– А вдруг меня завтра кинут в другую степь?
– С нами поедут.
– Ха-ха-ха! – Степан Гаврилович громоподобно расхохотался. – Лидия Павловна, вы в оладьи белены не клали?
– Смеешься? – Жена надулась, отставила чашку, сплела пальцы на скатерти. – С тобой решительно невозможно разговаривать. У тебя на все свое мнение.
– А ты хочешь, чтобы я твое заимствовал?
Пока Тамила Ипполитовна готовила ответную реплику, на веранду вплыла сиреневым облачком Влада. Лидия тут же усадила ее за стол и воплотила чистую тарелку, а мать скривила губы, дескать, опаздывать к ужину непозволительно. (Вот опять ее дворянские штучки!)
– Так что там с мнениями? Под чей патефон плясать? – неизящно поклевывая в тарелке, поинтересовалась дочь. Она стремилась похудеть и усмиряла молодой здоровый аппетит. Эх, не пришлось Владлене Степановне голодать, ну и слава богу! – А помидоров у нас нет?
– Еще не созрели.
– Ничего, я зеленые поем.
– Чтобы продристаться? – ухмыльнулся Степан Гаврилович.
– Подобные реплики за столом – моветон. – Тамила надулась, а потом кинула дочери: – Решительно не стоит повторять это на людях!
Та в ответ прыснула, а Лидия незаметно выскользнула из-за стола.
– Мам, ты, случаем, не перегрелась? Я, кажется, уже не маленькая.
Генерал отнял от губ чашку, намереваясь сделать дочери замечание, но супруга его обогнала:
– Как с матерью-то разговаривать изволишь?
– Как? Нормально. Просто поинтересовалась самочувствием.
– Я бы посоветовала заняться своим собственным. Моришь себя голодом, а оттого случаются все болезни. И одеваешься как финтифлюшка, а зимой полезны теплое белье и плотные кушанья.
– Ау! Сейчас лето… У твоих птичек никак снова праздник?
– Не смей ха-мить, – по слогам произнесла Тамила Ипполитовна.
– Да я разве хамила? Я же просто уточнила.
– Твой язык как жало. Что ни слово, то тумак.
– Змея не раздает тумаки, она оставляет яд.
– Вот говорю же. Тебе лишь бы мать ущипнуть. И да, ты меня все равно переговоришь. Мне уж не угнаться.
– Так если знаешь, то зачем начинать? Я же хочу стать переводчиком,