Степан Гаврилович обычно не влезал в перебранки своих любимых девочек, но на этот раз не выдержал и хлопнул по столу ладонью:
– Довольно, Владлена Степанна! Сейчас тебе лучше пожевать молча.
– Ты, папочка, вечно за нее заступаешься, как будто я тебе неродная!
Сад потихоньку завоевывали прозрачные сумерки, в их неверном звучании показалось, что у Влады на глаза выступили слезы. Отец сдался. Пусть сами ругаются и мирятся. Он много времени проводил в разлуке с дочкой, скучал, а скоро она и совсем упорхнет из его объятий. Им конфронтации не нужны, а жена пусть выплывает сама, это ведь не пагубный омут, а всего-то маленькая ссора с их Владкой.
Он извинился, вышел из-за стола, нырнул в темноту дома. Тамила смотрела, как дочь неаппетитно поедала кусочек картофельного пирога.
Давным-давно, еще сама будучи девчонкой с крошкой Есенией на руках, Тамила мечтала, как они будут секретничать о девичьем, станут подружками. С малышкой Владленой о подобном не думалось: только о здоровье, аппетите, сне и животике. Она с боязнью заглядывала в ясные глазки: не затуманились ли, не закисли ли, не затопило ли их болью? Младенчество давно и успешно завершилось, а дружба пока не заладилась. Старшая все пыталась вывести на сердечность, откровенность, но младшая не желала снимать недовольную гримасу и роняла обидные для матери слова. Почему? Она все равно оставалась нежным облачком, теплой ладошкой, ярким пятнышком, избалованным котенком, самой-самой-самой. Коли так приспичило огрызаться, что ж, мать потерпит и это. Пусть.
Лидия вынесла чайник и варенье, розетки и лендлизовский шоколад, который подавался к чаепитию только при наличии за столом младшей Чумковой. Тамила решила, что лучше забыть язвительные слова и немножко подружить чисто по-женски.
– Владуня, а что Светка, подружка твоя, с новым парнем, да?
– Какая разница?
– Никакой. Я просто спросила. Мне решительно нет дела.
Влада великодушно отпустила поводья:
– Мне тоже дела нет, мам, и я толком ничего не знаю. Вроде они только познакомились.
– И кто он?
– Кажется, водитель.
– Ясно-ясно… Ну, тебе такая партия без интереса.
– А при чем тут я?
– Ну хотя бы при том, что тоже решительно пора кого-нибудь подыскать. Не водителя, конечно.
Двадцать один – серьезный возраст для барышни, а у Влады никого и ничего. В семье вообще не помнили, чтобы царевна влюблялась. Даже в младших классах, когда у девочек начинались шуточные страдания, или в средних, когда порядочные кокетки не реже раза в месяц, а то и в неделю меняли предмет тайных воздыханий. С маленькой Чумковой такого не происходило. Ни-че-го. Сын Лидии Павловны, ладный и толковый Игнат, тайно (ну ему казалось, что тайно!) на каких-то давних и быстро перелистнутых страницах грустил по хозяйской дочке, глядел на нее преданным псом, разве что хвостом не вилял. Однажды из-за него случился скандал, который не хотелось вспоминать, но все оказалось глупой шуткой, а потом и сам Игнат повзрослел, перестал изображать Аида в ожидании Персефоны. Тамила не поощряла его и правильно делала. Шансов, что именно он станет Владкиным счастьем, – совсем малипусенькая долечка, а осадок останется такой, что не замыть даже Лидочкиными старательными руками.
– А ты сама-то за кого замуж вышла? – Дочка продолжала препираться.
– Я? За любимого и любящего человека. За умного и перспективного, за революционера, коммуниста. И тебе того желаю.
Насчет перспективности она, конечно, слукавила, и тут же прочитала на дочкином лице, что промах обнаружен. Увы, диалог пока не налаживался, и в этот вечер материнские попытки снова с треском провалились. Влада решительно отодвинула тарелку с недоеденным пирогом.
– А чем папа занимался? Если мне память не изменяет, его выперли из университета. А стал генералом. А водитель, значит, не может быть коммунистом и перспективным женихом?
– Тогда были совсем иные времена, доченька. И не забывай, что я была девочкой совсем из другой семьи, из обреченного сословия.
За стол вернулся генерал, молча сел на свое место, вслушался. Диспут обещал интересное продолжение.
– Но, когда ты была маленькой, так не думала, верно? Думала, что из привилегированного сословия?
– Нет. Мне решительно чужда такая философия. Я мечтала изменить мир к лучшему, если хочешь знать. – Мать оперлась руками о стол, и Степан Гаврилович удивился их сходству.
– Я тоже хочу. Все хотят. Но не могут изменить даже свою собственную жизнь.
– Отнюдь. Просто мне решительно не повезло с матерью, которая помогала бы советами.
– То есть ты у меня – хорошая мать? – Она не попыталась скрыть насмешки.
Тамила вскипела:
– А разве нет?
– Стоп-стоп! – Владка не повысила тон, а, наоборот, приглушенно засмеялась. – Не будем скандалить. Пусть ты будешь хорошая мать, зато ты плохая дочь. Бабушка всю жизнь прожила одинокой, отца своего ты вообще похоронила за глаза, даже не попробовала искать. Так что, мам, прежде чем говорить, что я у тебя не подарочек, посмотри-ка на себя…
– Степа! Ты слышишь?
– А? – Степан Гаврилович немножко помолчал в темноту, потом съюморил: – Главное, будь хорошей женой, остальное не важно.
Мила всегда разочаровывала его своей дочерней холодностью, и он не поощрял ее разлада с Аполлинарией Модестовной даже смолоду, на горячую голову. Сам Степан Гаврилович вырос в семье, где отца и мать полагалось почитать чуть меньше, чем Господа нашего Иисуса Христа. После вступления в партию православное отвалилось, а родители нет.
Тамила Ипполитовна поникла. Ей не хотелось думать о словах дочери, но и пропустить их мимо, как канареечное пение, не получалось. Выходило, что Влада копировала ее саму. Ну да, такая примитивно-обычная история. Кого же еще девочке брать за образец? Она, Тамила Ипполитовна Чумкова, стала примером для дочери в строительстве дурных отношений с родителями. Эти слова скроены по ее лекалам, выдрессированы наблюдениями за ней самой. Но почему? Тогда ведь, в ее собственном детстве, все понятия, предметы и взаимосвязи – все мироздание существовало иначе, а теперь можно жить вполне счастливо и без пустых ссор.
– Да нет же, решительно важно. Если я плохая дочь, то, выходит, не имею морального права и ее укорять.
– Так ты, Мил, и не укоряйничай. Просто люби.
– Да? То есть ты тоже считаешь, что я плохая дочь? Что я забросила старую мать, не попыталась ее понять, простить, обогреть? Что я забыла отца, не хранила все эти годы его вещи и память, не писала писем, чтобы разыскать его следы?
В этот раз он помолчал подольше. В соседнем дворе скрипнула калитка, ей ответил ленивым ворчаньем сторожевой Барбос. Ехидная Владка притихла, ожидая, чем ответит отец.
– Но ведь оно так и есть, – глухо сказал он.
– Так?.. Ты с ней решительно заодно? Если я, по-твоему, такая плохая, как же ты меня столько лет любишь?
– Так ведь любят не за что-то, а несмотря на что-то, и даже вопреки. – В темноте зажегся искоркой смешок и сразу потух.
На улице бушевали цикады и прочая летняя мелкота, припозднившиеся машины выжигали фарами желтые пятаки на темных кустах, теплый ветерок с реки неумело дирижировал кронами деревьев, и они шелестели задумчивым, нестройным хором. Полуночная прелестница луна заигрывала с верхушками колоколен, гладила их, целовала, обещала бесконечную ласку и заботу, хотя все знали, что на ее посулы не стоило полагаться.
Генерал шумно допил чай, с тоской посмотрел на оладьи – не наелся! – потом взял за руку жену:
– Значит, так, Милочка. Хватит уже свистоморока. Давно пора наладить с тещей мир. Ты ведешь себя, как будто она у тебя жизнь украла, а не подарила. – Он несколько минут послушал растерянное молчание и припечатал: – В общем, в следующие выходные… нет-нет, через неделю, у меня учения… Через выходные мы едем все вместе к твоей матушке, и я – да, да, я с вами! – будем подписывать мирный договор. Не откладывая! Попроси Лидию Павловну приготовить что-нибудь к столу, а я прихвачу винца и водочки. И не надо ее предупреждать, нагрянем по-семейному… Все!.. Отставить споры и прочий распердач!
В ту ночь генеральша не спала и не радовалась похрапывавшему рядом супругу. Она не приготовилась делиться с ним Владкиными выкрутасами и не обзавелась привычкой прятать от мужа важное. Хорошо, что он не встал ни на чью сторону. Или плохо? Он ведь обеих должен любить и защищать одинаково. Или нет? Жена ближе или дочь?