Все равно пришлось расстаться. Нанятые в Урумчи тарачинец Хаким и его молчаливый зять взялись проводить только до Лепсов, они сами там жили и в Китай наведались по торговым делам. Из Лепсов он пойдет с другим попутчиком, Хаким обязался подсобить. Пока тянулись степные бескрайности, Осинский успел все про себя рассказать, поскорбеть об упокоившемся Афанасии и похвастать, что сам умудрился выжить. Теперь наконец новые спутники увидели, кто именно спас ему жизнь.
– Ты сильно везучий, мурза, – похвалил его Хаким. – Ты не сказал правильно имя баксы [48], я не узнал. Сейчас узнал. Это Карасункар [49], она большая баксы, сильная. Раньше в другом месте жила, я не знал, что теперь сюда. И не дочка она шала, просто прячется здесь. Но сила у нее прямо страшная. Поэтому со старого места прогнали. Ты должен был умирать. От каракурт все умирают. А баксы тебя лечила. Это ее плата. Ты везучий.
– Как это? – Ипполит Романович опешил. – Не дочка? И Кебирбану тоже?
– Про нее не знаю. – Хаким хитренько скосил глаза. – Но она твоя, душа ее твоя. Влюбился она. Понятно?
– Перестань, Хаким, стыдно так говорить про женщину.
– Не стыдно, а опасно. Если Карасункар тебя лечила, а вторая тебя хочет забрать, то они могли колдовать. Смотри, вернешься сюда и останешься. Такой силы давно не видела эта степь. Никто не уходить от баксы Карасункар!
Глава 17
– Если вам неинтересно здесь, с нами, то почему бы не отправиться в Туркестан снова? – кинула в сердцах Аполлинария Модестовна и обиженно передернула плечами.
Тогда Ипполит Романович решился. Раз дома нет покоя, надо его добывать. Ну не жить же, в самом деле, бессчастным? Ему ведь только тридцать три, до смерти еще далеко, а жизнь уже не в радость.
Вернувшись в Москву летом одна тысяча девятьсот десятого, он не до конца откровенничал с благоверной Аполлинарией; правда, она и не выпытывала – ей доставало новостей из светских салонов: то шпильки новые входили в моду, то фасоны, то каблуки.
Сначала он честно пытался все забыть. Думалось, что никакого наваждения нет: рощица под холмом не беспокоила по ночам, Кебирбану не рассказывала свои сказки. Но со временем разлука не зарастала, а, наоборот, начала скулить некормленой псиной, завывать вьюгами, шелестеть пышной прибрежной листвой. Родные улицы стали тесны, не дышалось полной грудью в каменных лабиринтах, не хватало степного простора. Легкие просили разбежавшегося ветра, глаза натыкались на облезлые фасады и скучнели, вода казалась застоявшейся, совсем не такой, как родниковая, постель – чересчур мягкой, а жена – совсем безвкусной. Барон перебирал записки вместе с воспоминаниями, глядя на восток, баронесса делала визиты и отчитывала прислугу, глядя на запад… Мда, не вылечила все-таки ведунья Зинат от каракуртова яда.
Через год он сделался откровенно несчастным. Кебирбану поселилась в его кабинете по соседству с мраморной Персефоной, все беседы велись только с ней одной, с другими неинтересно, каждую ночь она напевала ему ласковый мотивчик, без которого не засыпалось, каждое утро будила запахом свежего кумыса. Он не сомневался более, что это наваждение, что сестры его околдовали и теперь тянули в степь, как на семижильном аркане.
Ипполит Романович решил ехать. Ольденбург снова собирался в те края, но ждать его не нашлось мочи. Второй год в Москве прошел в предвкушении и стремительной подготовке к новому путешествию. На Рождество одиннадцатого года барон купил себе новый бинокль.
Он просто пойдет по степи, собирая предания древних холмов, доберется до знакомого Айнабулака, заглянет в гости к аксакалу, отведет Кебирбану в сторону и спросит, что нужно сделать, чтобы его оставили в покое… Нет, не так! Ему требовалась ясность: она в него влюбилась или просто играла под дудочку сестры-ведьмы? Да полноте: вправду ли сестры? Теперь, перебирая за тысячи верст каждую черточку, он уже сомневался в их родстве. Зинат – чернявый и плосколицый сгусток безумия, неспокойная, опасная. Кебирбану – родниковая вода, прохлада и покой. Носы у них совершенно из разных коллекций, губы тоже, вот глаза – да, глаза схожи разрезом, но у старшей стремительные и беспросветные, а у младшей – мерцающий агат, тягучий гречишный мед, загустевшая на зное сосновая смола. И почему Зинат почти не говорила по-русски, а Кебирбану легко и смешно стряпала свои истории? Разве они воспитывались не в одном доме? Кто же их учил и когда? Он вызывал в памяти руки: у одной с круглыми, вечно грязными ногтями, мизинец-переросток и шишаки на фалангах, у другой ногти – продолговатые розовые виноградины с фиолетовым ободком, пальцы без узлов и сама кисть тонкая, едва ли шире запястья. Нет, очевидно, не соврал тарачинец Хаким: никакие они не сестры и не дочки хитрому аксакалу. Это все коварный план, чтобы заманить в сети богатого столичного путника. А как же тогда каракурт? Неужто его тоже наколдовала Карасункар?.. Ну, это вряд ли. Им не мнилось никакого прибытка от гибели Афанасия, это все игрища злого рока… Или нет? Проводник говорил, что ведьме помогали силы матери-степи, так, может, то разыгрался многоходовый сценарий?
От подобных мыслей спалось еще хуже, иногда вовсе не удавалось забыться. Бессонные ночи разговаривали голосом Кебирбану, звенели ее шолпами, улыбались ее глазами. Он стал раздражительным, похудел, мало времени уделял семье, дочери, совсем забросил Аполлинарию. Он журил себя за манкирование супружеским долгом, оттого становилось только хуже: тянул руку к жене и тут же отдергивал, потому что рядом стояла Кебирбану и с ревнивой усмешкой наблюдала за его робостью. Нет! Так решительно невозможно существовать. Надлежало вернуть прежнюю свободу или окончательно отдаться желанной сладкой несвободе. Иначе не сложится его судьба, не сыщется точки равновесия, опора так и будет убегать, уплывать, растворяться, но не ляжет под ноги.
Осинский прожил достаточно, чтобы растерять наивность. Главное – выбить признание. Если это колдовские чары Карасункар, то он просто откупится. Для нежирного аппетита степняков его денег достанет с лихвой. А если это любовь, тогда о-ля-ля! Он заберет Кебирбану из аула, снимет дом в ближнем городке, наймет прислугу, наладит привычный образ жизни, вдали от цветного московского шума напишет наконец обещанную Афанасию книгу. Там сподручнее собирать материал и не в пример больше времени. В глухой провинции никто не сыщет барона, не призовет к ответу. И Старомонетный не уплывет вниз по реке и не улетит на журавлиных крыльях, всегда можно проведать семью и приятелей, явить научному сообществу свои труды и сделать модные покупки. А можно и вообще ездить туда-сюда, жить на два дома. Или, если прискучит степной пейзаж, забрать свою ненаглядную восточную красоту, поселить поближе, например в Коломне или Троицке. Но это все потом, надо прежде выведать, что у нее на уме.
Он ехал в поезде, слушал перестук колес, и они становились топотом лошадиных копыт возле старенькой юрты, шумом камешков на дне ручья или потрескиванием поленьев в очаге. Иногда обжигала плетью мысль, что Кебирбану могли выдать замуж, тогда он вскакивал, хватал шляпу и кидался в тамбур, готовый спрыгнуть с подножки и бежать стремглав, лишь бы скорее, чтобы выкупать ее у мужа, хитрить, интриговать, может статься даже нанять башибузуков [50] и выкрасть, а потом прятаться. Холодный ветер отвешивал злые пощечины, и барон остывал. Нет, воровать женщин не в русских традициях, но что же тогда ему делать? Он возвращался к себе в купе и пил горячий чай, вместе с потом уходила наружу и испарялась тревога: нет, его пери дождется своего мурзу. Зачем бы иначе колдовство?.. Или это вовсе не колдовство, а он сам себя накрутил на спирали ее косы, нанизал душу на серебряную шпильку в ее сережке?
Снова поезд дотащил путника и поклажу до Омска, а быстрый Иртыш –