Они тронулись втроем, прихватив с собой расторопного паренька Гришутку, Ермолаева племяша. Кони закисли за зиму в стойлах и радовались возможности помять копытами свежую траву, отлично смазанный тарантас вовсе не скрипел, только поухивал на кочках. Снова потянулись замечательно выдрессированные верстовые столбы, потом им на смену заступили редкие придорожные деревья, и наконец все растворилось в одной великой степи без начала и конца, без оси, координат и хоженых дорог. Здесь мерилом служило только солнце, а попутчиком – ретивое перекати-поле, здесь ветер заплетал хороводы вокруг холмов и сам же себе напевал, если не находил заплутавшей домбры. Степь сводила с ума разнотравьем, радужные запахи летали на крыльях хлопотливых по весне птиц, тянулись из проснувшихся нор, стекали с неба бледной лазурью. В груди снова зашевелился росток, зацвел, стал шириться и вообще стремился выпрыгнуть и понестись к братьям. Барон торопил коня и рассеянно отвечал Ермолаю, отчего тот все больше недоумевал и нещаднее теребил ус.
Дорога до знакомой рощицы не припасла приключений. За прошедшие два года подросли не только деревья – казалось, что сам холм стал повыше. Родник встретил их половодьем, озерцо подтопило ближние березки, и они печально поникли голыми ветвями. Ипполит Романович удивился, как же скудно бытовали здесь люди: обгрызенные нуждой седла, заштопанные войлоки, одна и та же одежда в будни и в праздники. Мясного и сыров ели вдосталь, но совсем не перепадало овощей, рыбы, вин и десертов. Хоть земли и безграничные, никто почему-то не сажал огородов, не квасил капусты и огурцов, не варил варенья. В первый раз он смотрел на все, как будто попал в диковинный музей, нынче, наоборот, музей пришел в его жизнь и экспонаты надели пугающие маски. Чернявый босоногий малец проводил глазенками Ермолаевы сапоги с алыми стежками по отворотам, справную сбрую, новое седло тисненой кожи. Другой, рыжеватый и толстощекий при нечеловечьей худобе, похожий на безобидного длинноногого паучка, обсматривал сундуки на закорках тарантаса. Им все в диковинку, всего недоставало в этих занесенных забвением, брошенных Богом и людьми холмах. Нужда выглядывала из каждой юрты, из всякого разинутого рта. Мда, откупиться будет не тяжко, и, пожалуй, во всей этой истории меркантильное колдовство уместнее настоящего, любовного. От таких дум заныла грудь, росток насупился и приготовился облететь.
И все равно он воодушевился долгожданным свиданием с местом и людьми. Аксакал тоже обрадовался знакомцам. Или он всем радовался, потому что путников в их края забредало не много, городские – не каждый год, а московским, из самого сердца большой страны, Осинский был один. Но гость только навешивал на лицо маску радушия, на самом деле он пытался собрать по частичкам лопнувшее, не выдержавшее обмана сердце: ни Зинат, ни Кебирбану не обитали более в виноградной кисточке. Они откочевали в Верный – тамошним жителям потребна врачевательница, а здесь, под холмом, попросту нет людей.
Еще две недели забрала дорога в Верный. Город встретил барона сухой злой пылью, хоть с календаря приветливо подмигивал апрель. За спиной пурпурился затканный холмами горизонт, обещая завтра новую жару. Впереди, на юго-востоке, голубели островерхие колпаки гор, целое стадо высоченных древних монахов, за дела праведные получивших наконец привилегию сидеть под облаками. Навстречу важно шествовали верблюды под богатыми или рваными попонами, мелькали тоненькими ножками ишачки, в арбах тряслись аксакалы в полосатых чапанах и тюбетейках, переговаривались через всю улицу, никуда не спешили.
Ипполит Романович крутил головой по сторонам, но ничего примечательного не попадалось. Широченные мостовые без тротуаров оторачивали заборы, над ними клубились цветущие деревья. Сладкий запах проснувшихся яблонь смешивался с навозным, вызывая в памяти сельские картинки из детства. Да и весь Верный походил на большую деревню с просторными зелеными дворами и невысокими постройками. Страшные землетрясения, последнее из которых имело место всего два года назад, в одна тысяча девятьсот десятом, растаскали на бревнышки дома, некоторые вовсе уволокли под землю. После того местные власти постановили строить с умом: не выше одного яруса, фахверковые, из деревянного остова и кирпичной кладки на булыжных фундаментах либо на цоколях не тоньше одного аршина, отступать друг от дружки не менее трех сажен и вживлять вокруг побольше деревьев, чтобы удерживали корнями взбунтовавшуюся землю и сшивали трещины.
Чуть больше полувека простоял Верный – сущая чепуха по сравнению с тысячелетней Москвой, да и вообще любым среднерусским городом. Но уродился он с бойким характером: из крошечной станицы с разбегу втесался в разряд городов, стал центром огромадной Семиреченской области и Верненского уезда, хоть и отрезали его от железных дорог и речных пристаней тысячеверстовые бездорожья. В остальном все привычное: гимназии, училища, торговые конторы, сословные клубы, постоялые дворы и ресторации. Имелась и телефонная связь, и электричество, и автомобили.
Верный не походил на настоящий восточный город и этим огорчал барона. После венчания они с Аполлинарией Модестовной путешествовали в Бухару и Хиву, вот там пахло пряностями и курились благовония, возвышались облитые мозаикой мечети, пели муэдзины, топились доисторические бани, кричали верблюжьими голосами караван-сараи. А здесь, по эту сторону Тянь-Шаня, все сплошь русское: «ропетовский» стиль, резные ставенки-крылечки, сибирская вязь под карнизами и кокошники над мансардами. Приехавшие в эти места казаки заложили сразу четыре станицы по именам великомучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии – небесных покровительниц Семиреченского края. Три так и остались небольшими приветливыми поселениями – станицами Софийской, Любавинской и Надеждинской, а Верная пошла своей торной дорогой, собрав в кулачок все степные тропы, все разноголосые мотивы.
Гостиница «Европа» предоставила барону вполне пристойный номер с отдельной ванной, правда, в окно упирался горбылевый забор, и больше ничего. Ермолай попререкался с посыльным касательно постоя для коней. Гришка успел состроить глазки кудлатой барышне в голосистом платке и нервной, готовой свалиться в обморок шляпке.
Аксакал велел искать Зинат под рукой сарта Сабура, но тот раскидал свои крыши на полгорода. Сабур ведал и скотом, и шкурами, и маслами, держал лагманхану и чайхану, открывал двери доходных комнатушек для небогатых путников и ворота скотных дворов для их лошадей и верблюдов. Все правильно, в таком проперченном и просоленном вареве всегда сыщется нужда в умелой врачевательнице и затеряются ненужные вопросы.
Гришка неплохо владел киргизским наречием, третий или пятый им опрошенный показал, куда постучаться. Зинат обитала в землянке ниже Торговой улицы, самом грязном и людном местечке. Уже на подходе к низенькой двери – по колено в земле, вместо петель кожаные ремни, вместо замка пастуший колоколец – Ипполит Романович унюхал в ансамбле помоев, жарки и скотины знакомый паленый жусан. Он нетерпеливо постучал костяшками пальцев, боясь ошибиться в своих чаяниях или узнать какую-нибудь неподходящую правду. Дверь открылась непозволительно медленно, внутри хозяйничала темнота, так что с яркого солнца глаза не сразу разобрали, кто стоял на пороге. Но сердце не умело ошибаться, оно екнуло праздничным бубенчиком и принялось отбивать искрометную чечетку.
– Здравствуй, По-олат-мурза. – Кебирбану по-прежнему тянула «о», округляя пухлые губы, делая их похожими на аппетитный розовый пончик. Она совсем не изменилась, даже платье носила то же самое, когда-то пестрое, но давно уже выплакавшееся, бледно-рябенькое. Подол доходил до колен, из-под него торчали светлые штанишки.
– Здравствуй, Кебирбану, – выдохнул Осинский, и на душе стало ясно, и покойно, и приветливо, и заголосили праздничную литургию певчие, и вторили им птицы чародейскими голосами.
– Ты Алмалы ехал? Старости искать надо?
– Нет, – барон развеселился, – буду здесь жить. Хороший город, горы рядом, прибыли много.
– Туту много перехожденцев. Хорошо.
– А Зинат как?
– Ай, хорошо. Мурза много, деньги много.
Он с недоверием заглянул в землянку, снаружи не казалось, что дела у сестер шагали в гору. Она поняла его интерес по-своему, запереживала, опустила глаза:
– Туту больной мурза, нельзя чай пить, нельзя сидеть.
– Да я не прошусь. Пойдем лучше в чайхану, там подождем, а вечером зайду к Зинат поздороваться и почаевничать. Можно тебе?
– Можно? – Шолпы вопросительно