В то время Кебирбану еще любила Полата – сквозь голод и бесконечные хлопоты, невзирая на его непригодность, болтливость и привычку ставить на главное место чепуху. Будь с ней рядом сестра, наколдовала бы, заворожила, прилепила… Но Карасункар правила чужими судьбами, тень от ее крыльев не доставала до седого Иртыша, до шустрого купеческого Семипалатинска.
Для Кебирбану муж старел непозволительно быстро: не физически, а душой. Он продолжал жить то ли в царской Москве, то ли в юрте под Айнабулаком, но точно не сейчас. Он не понимал, что рядом не глупая и наивная девчонка, а зрелая и просвещенная передовичка советского производства, что она с ним на равных, ее есть кому поучить и без него. Полат привык смотреть на жену как на отсталую, но милую игрушку в своей постели, а теперь отсталым стал он сам, а что до игрушки – какие уж тут игрушки!
Годы катились натруженными телегами. Осенние листья садились на иртышские волны стайкой золотых чаек, снежинки праздновали зиму бесноватым дикарским танцем, талые воды бурлили, размывая трещины, отстирывая кровь с многострадальной земли. Кебирбану мудрела, больше не спрашивала совета у мужа, не ждала от него ни подарков, ни обещаний, ни супружеских ласк. Она уже не любила своего Полата-мурзу, просто терпела. Вернее, снисходила к нему, как к еще одному ребенку – приемному. Умные люди давно просветили, что русским вторых жен не положено, получалось, что он ее обманом взял всего лишь в наложницы. Та обида, конечно, затерлась новыми горестями, но и под спудом тлела, не желала угасать.
Старший сын вырос и женился. На свадьбу любимого племянника пожаловала дорогая гостья – Зинат с солидным коржуном [53] подарков, связкой оберегов, лисьей лапкой и узорным текеметом [54], который надлежало класть под перину новобрачным для плодовитости. Сестры крепко обнялись и проговорили целую ночь, а потом еще одну после тоя [55] и еще одну – последнюю, пока Карасункар ждала повозку ехать к себе. Кебирбану стала инешкой [56], через год родился внучок – медноволосый, с глазами цвета волчьего цветка [57]. Полата новая роль совершенно не интересовала. Дочь тоже выпорхнула замуж, подарила малышку Арайлым, удивительно похожую на полузабытое детское отражение самой Кебирбану в крохотном озерце у подножья безымянного холма.
Та вода давным-давно утекла, а вместе с нею и любовь. Теперь она жила не у хилого ручейка, а на полноводном Иртыше, но в его зеркале уже не девчушка с толстенными косами и удивленно изогнутыми бровками – там апайка с морщинами вокруг глаз, с опущенными уголками неулыбчивого рта и усталыми руками матери троих детей. Раньше казалось, что богатый и образованный муж сумеет позаботиться о ней, теперь выходило, что это ей надо думать о нем и о его недалекой уже старости.
Остыв, отпустив мечты, чтобы плыли вдаль по течению, Кебирбану думала, что вместе с ними отчалило от ее пристани все голодное, злое и вероломное, но тут пришла война и забрала всех трех мужчин: старший сын погиб, младший попал в плен и до сих пор где-то томился, муж вроде выжил, но почему-то не возвращался к ее шаныраку. Она жила с келин [58] и внуками, дочь гостила часто и подолгу. Они да тяжелая ежедневная работа спасали от тоски.
Весной сорок шестого она случайно встретила старого Ермолая на семипалатинском базаре, он продавал катанки, она меняла рыбу на муку. Они разговорились. Живо вспомнился Айнабулак и первый тихий шепоток из уст белого мырзы: «Полли, я хочу домой». Он тогда бредил или думал, что она не понимала по-русски… Да какая теперь разница? Страшно, до ледяного покалывания в груди захотелось увидеть Зинат, повспоминать. Мудрая Карасункар укажет, в какую сторону смотреть.
Они сговорились с Ермолаем и поехали в степное логово ведуньи на безымянный островок посреди Иртыша, не такой огромный, как Полковничий, но вполне приличный, чтобы держать на нем овец и коз.
Летом в степи не бывает настоящей темноты. Это в далеком Верном горы закрывали небо и забирали себе до капельки лунное серебро, кутали его в облака и убаюкивали. В те края мгла опускалась густым киселем – хоть ложкой черпай – и была важной и влажной, тягучей и ласковой. Степные же ночи светлы, как рысьи глаза. Ветер уносил темень вместе с ковыльими перышками, шакальими песнями и жарким потом слившихся под обрывом любовников. Остаток мглы тонул в реке, захлебывался в покрашенных луной волнах и разбивался о желтые пески.
Возница почмокал губами, останавливая лошадь на просеке, подозвал собак, угостил и наказал сторожить добро. Ночной берег вздымался над плесом вражеским войском. Кебирбану спрыгнула с арбы и стала подбираться к нему сквозь заросли. Не знавшие сна репейники выжили отсюда безобидные травы и теперь цеплялись и жалили змеями, ранили и тихонько смеялись голосами сверчков. Ермолай распряг коня, стреножил и отправился за ней с мешком в одной руке и охотничьим ружьем в другой. Под широкополой ивовой шапкой примостился маленький причал, возле него болталась сонная лодка. Старик отвязал ее, загрузил внутрь поклажу и опустил в воду весла. Через полчаса тупой нос ткнулся в шелковый песок островка.
Зинат встретила сестру у костра, они обнялись.
– Тун жарык! [59] – рассмеялась Кебирбану. – Ты вообще не спишь или знала, что я прибуду?
– Сейчас полная луна, спать нельзя, надо рвать тархун и иргу.
– А днем нельзя?
– Днем я обирала барбарис и волчью ягоду. Тебе повезло застать меня, нынче второй амал [60], надо копать корни, рвать листья. В мушел [61] Cобаки травные силы крепкие. Потом, как луна повернется другой щекой, станет поздно.
– Все верно: ты вообще не спишь!
Зинат нырнула в зев своего жилища – то ли землянки, то ли шалаша, – вернулась с угощением: вяленой кониной, куртом, нежным козьим сыром и лепешками. Они сели вкруг огня, Ермолай подкинул сучьев и повесил на треногу старинный медный чайник. Потекла неспешная беседа про городское житье-бытье, про детские хворобы и кусачие базарные цены. Про себя колдунья не рассказывала, у нее тыю [62].
Через полчаса или час восточный берег замерцал розовым туманом, проснулись и засуетились разбуженные речным ветром ветви. Сытый Ермолай уполз под соседний куст вместе с висевшей на рогатине корпе [63], Зинат окликнула его и показала на спавшую у огня вместо кошки старую, но добротную шинель.
– И как, грустишь, что он не пришел? – спросила она, собирая взглядом лоскуты уползающей ночи, будто намеревалась их сшить, как Мыстан [64] сшивала земные трещины.
– Ты о ком?
– Ты больше не увидишь младшего сына, но не грусти о нем. Он здоров, сыт и хочет остаться в чужом доме, там, где сейчас. Так лучше и ему, и всем вообще. У него все будет хорошо. Не зови его, отпусти всем материнским сердцем. Пусть живет счастливым. И знаешь… кажется, он станет там богатым. Только мы этого никогда не увидим, так хоть порадуемся издали.
– Я очень хочу тебе верить. – Кебирбану опустила глаза и тайком вытерла слезы.
– А Полат дома. И ему тоже хорошо.
– Я рада, если так. Но где же дом?
– Как где? Рядом с байбише. Он нездоров, он не помнит, что было. Это лучшее, что с ним могло случиться в старости. Хочешь его забрать?
– Забрать? – Глаза Кебирбану поймали отблеск догорающего костра и стали алыми, как у степной волчицы. – Нет, не хочу. Если ему хорошо, если не надо больше о нем заботиться, то пусть остается с ней. Мне надо растить внуков, помогать снохе, дочери. У меня семья, мне не одиноко.
По воде зашлепали разноцветные русалочьи хвосты рассвета. Зинат вытащила из холщового мешочка кумалаки [65], но старые глаза не могли различить начертанных на них рун. Она, не глядя, перебрала их и вернула на место.
– Трудно жить с человеком, который не помнит, – медленно и грустно