– Я не желаю ему зла. Если Полату нужна моя забота, то я пойду и приведу его. Но если ему хорошо, то мне хочется подышать для себя.
– Дыши, сынлим [66], дыши. Каждой женщине надо немного дышать для себя.
Небо стало совсем светлым, над головой, в густых ветвях, замерцали птичьи голоса. Кебирбану оглядела остров – большой, зеленый, похожий на райский сад. Хорошо здесь жить и ни о чем не думать. Карасункар в лишнем не нуждалась, а малое легко добывала своим трудом. Остаться бы с ней до скончания веков, смотреть на реку, на тайнопись ласточкиных гнезд, заросли тальника у воды, бревенчатую избушку егеря за толстыми стволами. А зимой – на снег, белое полотнище степи, на котором буран рисует легкими завитками завтрашний день.
– А что, если дочь захочет его увидеть? – перебила ее мечты старшая сестра.
– Дочь? Если хочет, то всегда может написать. Или съездить. Это ведь ее отец и ее жизнь. Зачем мне думать обо всех и всем?
– Верно. – Зинат распрямилась, позволив наконец разглядеть свой причудливый наряд – длинную, отороченную беличьими хвостами хламиду. На груди висела связка тумаров [67], руки опоясывали деревянные и кожаные бизилики [68]. Такая живая, гибкая, свежая, как будто не прожила все эти годы, а пролетела над ними ястребом или проплыла мимо на своем острове. – Пойдем, отведу тебя в дом, приляжешь. Завтра еще поговорим, полечу тебя, внукам нужна здоровая и сильная ажека [69].
Кебирбану поднялась и последовала за хозяйкой. Они вошли в просторную и сухую землянку с кошмой на полу и огромной печью посередине. Тепло, наверное, в такой. Пахло жусаном и кислым молоком, совсем как в юрте, где началась ее любовь. У стены лежала стопка одеял, перед ней низенький круглый стол с чернильницей, пером и бумагой.
– Ты… ты разве умеешь писать? – удивилась Кебирбану. – И кому ты пишешь?
– Никому. – Могучая Карасункар смущенно пожала плечами. – Я только песни сочиняю. – Она повернулась, чтобы выйти.
– Скажи мне, только честно, – раздавшийся сзади голос был не таким как раньше – он звенел забытыми струнами. – А ты ведь мне приворожила тогда Полата, да? Помогла ведь? Это ведь все твои снадобья? Ведь чудес-то не бывает?
Зинат повернулась и посмотрела долгим взглядом на свою гостью:
– Я вылечила Полата-мурзу от каракурта. Каракурт – это верная смерть. А я смогла! Вот настоящее чудо. И об этом люди до сих пор шепотом рассказывают друг дружке в далеких аулах. А для любви… для любви никаких приворотов не существует.
* * *
И все-таки тем необыкновенным вечером Степан Гаврилович Чумков, сидя на кухне своей тещи и прислушиваясь, не проснулся ли и не бродит ли по коммунальной квартире его новоявленный тесть, все-таки он дождался адъютанта Павла с обещанным сюрпризом, или, как говорил генерал, «сюрпризоном». Звонок в дверь тренькнул неожиданно громко, все настороженно замолчали. Двухтактное сокращение сердца, как положено, если визит предназначался старой баронессе. Лидия впустила Павла с двумя молодцами в пропотевших гимнастерках. Они тащили объемный, тщательно сколоченный ящик на прочных канатах, предположительно в таких пираты Стивенсона прятали несметные сокровища.
– На кухню не стоит, Степан Гаврилыч, – отдуваясь, пробормотал адъютант. – Очень тяжелая. Надо сразу установить, а то потом вам тяжко будет.
– Но там… в комнате… – Тамила не успела договорить, потому что дверь, за которой изволил отдыхать Ипполит Романович, начала тихонько отползать в сторону, в щели пестрел фланелевый хозяйкин халат и любопытный профиль старого барона.
– Давайте пройдем в комнату, этот юный господин прав. – Аполлинария Модестовна легко поднялась с кухонной табуретки и взяла Владу под локоток. В ее жесте не присутствовало немощи: так не опирались на более молодую и крепкую руку – так подружки приближались одна к другой, чтобы поделиться новостью не для всех.
Лидия прошла первой, включила свет, наскоро освободила место посередине, даже скатала и отодвинула к кровати ковер. Под руководством практичного Павла ящик очутился в комнате, начался процесс вызволения его из канатного узилища. Генеральша снисходительно взирала на суету, Аполлинария Модестовна подошла к супругу, остальные пытались содействовать. Ипполит Романович стоял в углу, не мешал советами и не тушевался. Он вел себя точно так, как следовало хозяину после долгой отлучки из дому. Наконец маленькая бригада разобралась с путами, ящик открылся, из него вылез пухлый кокон: снаружи линялые и местами продранные портьеры, куски обиженного жизнью тюфяка, под ними тяжелое – некруглое и неквадратное, придуманная форма без названия и, скорее всего, без практичной пользы. Лидия освободила от безделушек старый комод, солдатики водрузили на него кокон, освободили от шелухи каменную подставку, чтобы не шаталась и не скользила, напоследок попросили воды и ушли на кухню вслед за Ярославой. Через минуту хлопнула входная дверь. Павел тоже откланялся, незаметно подмигнув своему генералу.
Степан Гаврилович с Кимом осторожно распутывали «сюрпризон», Влада с Лидией Павловной помогали: придерживали, собирали в узел отшелушившиеся хлопья и лоскуты. Тамила и ее родители смотрели из зрительного зала. Тряпье сползало с сюрприза заскорузлым струпом, и вот уже под ним показался кусочек сахарной плоти, бело-розовая, протянувшаяся из прошлого рука. В ней багровело зернистое, гладко отполированное яблоко. На поверхность всплыла голова с греческой прической под обод: волосы ложились крупными кудрями, густые и тяжелые. Выточенные в розоватом камне шея и плечи казались живыми, с убегающими в глубину прожилками. Мраморная туника ниспадала широкими живописными волнами, под ней просматривалась круглая коленка, наружу выступала обутая в сандалию ступня с аккуратными пальчиками, на каждом старательно выпиленный ноготок. Богиня сидела на отполированном куске порфира, по нему наискось бежала гравировка: «Из приватной коллекции барона Романа Витольдовича Осинского». Полнокровная и царственная, уверенная в собственной неотразимости нынче и навсегда, Персефона Ликующая вернулась домой, совсем чуток отстав от своего хозяина.
– Стенюшка! Откуда это? – выдохнула Тамила Ипполитовна и протянула руку, чтобы потрогать мрамор.
– Там… такой прелюд… В общем, нашли мы ее в богатом доме под Хемницем. Хозяев нет, всякие вещи помпезные есть… А потом мне показали это. – Генерал ткнул пальцем в надпись. – Я решил привезти назад, раз это ваше.
– То есть покупатель бежал из России и вывез коллекцию в Германию, а теперь она вернулась назад? – Тамила прикрыла ладошкой рот. – Таких совпадений не бывает.
– Кхм, кхм… – Ким показал глазами в сторону безнадежно счастливой парочки – своих деда и бабки.
Любопытный ветерок отодвинул занавеску, чтобы тоже взглянуть на Персефону. С улицы потянуло дымком: в соседнем заведении жарили шашлык. В коридоре раздались голоса прибывших с дач, или просто с прогулок по набережной, или еще бог весть откуда.
– А… а почему она здесь, Аполлинария Модестовна? Вы разве не передали ее Тасеньке в день венчания? – Ипполит Романович говорил тихо, как будто шелестела страницами история. – Пусть Степан Гаврилович непременно заберет ее, не следует ей у нас оставаться.
– У нас, – эхом повторила баронесса. И еще раз: – У нас…
– Хм, венчания, говорите, – задумчиво протянул Чумков-старший.
– Почему? – влезла Влада. – Объясните потолковее.
– Потому что, деточка, эта скульптура сохраняет вечную любовь между матерью и дочерью. Она наследуется по женской линии. Чтобы взрослая дочь почитала свою мать, а мать нежно любила выросшую дочь, как в те дни, когда та лежала в колыбельке. Значит, скоро эта вещь перейдет вам. Матушка непременно должна подарить ее. Вы уж проконтролируйте, Степан Гаврилович, нижайше вас упрашиваю.
– Любовь матери и дочери – Деметра и Персефона, – завороженно повторила Тамила. – Мне говорила об этом покойная бабушка Исидора Альбертовна.
– Мам, а что же ты молчала?
– Прости, котик, я решительно не придавала тогда значения.
– Так, значит, скоро это будет моим? – Влада обрадовалась: скульптура явно пришлась ей по душе.
– Вы получите ее в свою новую семью, это традиция, – авторитетно заявил Ипполит Романович.
– Отлично! – Его внучка засмеялась и подмигнула отцу.
– Ты заберешь эту бабу, дочка. – Генерал кивнул на Персефону. – Я ее нашел, я ее сюда притащил, так что теперь я тебе обещаю.