И на этот раз я постаралась. Прищурив глаза, со всей мочи представляла себе парадную люстру своей мечты. Тёмный, чуть тронутый зелёной патиной металл. Непрерывный, перетекающий из одной детали в другую узор листьев. Точно ночные цветы — плафоны из матового стекла.
Убедившись, что зеркало отражает что-то достаточно близкое к моей идее, кивнула маме, и та извлекла воплощённую мечту наружу. Получилось не совсем так, как мне представлялось. Точнее, совсем не так. Но светильник был элегантен, лаконичен и близок к воображаемому если не в деталях, то по общему стилю. И это было законченное, доведённое до ума изделие. В котором, к слову, начисто отсутствовала электрическая начинка (видимо, потому, что кое-кто о ней совсем не подумал).
Кстати. А есть ли вообще в «отражённых» комнатах электричество? Выключателей-то на стенах не видно.
В ответ на моё явное недоумение мама покровительственно улыбнулась. Достала из рукава стеклянный шарик, размером где-то с напёрсток. В глубине его был запаян узор из свёрнутой золотой нити. Тоже руна? Только, похоже, объёмная.
— Почувствуй его, Ольха моя, — мама положила прозрачную бусину мне на ладонь, накрыла сверху своей. — Почувствуй спящую силу. Позови её. Призови.
Я чувствовала. Она действительно будто спала, жемчужина света, готовая вспыхнуть вложенным потенциалом.
— Свет! — приказала я. И сияние хлынуло меж наших рук, пробиваясь меж пальцев и даже сквозь плоть, позволяя разглядеть рисунок костей и суставов.
— Тьма, — призвала я. И всё тут же погасло.
Мама достала ещё полдюжины таких бусин и вложила их в плафоны, выполненные в виде белых бутонов. Затем небрежным жестом заставила люстру взмыть под потолок и зацепиться за крюк.
— Свет, — короткий приказ, и комнату залило тёплым сиянием. А я вдруг подумала, что папе, наверное, будет не очень удобно. Зимой рано темнеет, ему, если захочет зайти, понадобится фонарь. Или свечи?
Бытовая беспомощность, так он сказал. Я пока ещё смутно начала понимать.
— Ну что? — с весёлым вызовом глянула мама. — Продолжим?
И мы продолжили.
Это растянулось, наверное, часа на три. Терпение Айли стало вдруг безграничным. Жестом сказочной феи она взмахивала рукавами, доставая из них всё новые чудеса. Двигала шкафы из одного угла в другой, а потом обратно. Переставляла стол в сторону от окна, чтобы свет падал наиболее удобным образом. Разбирала книги из сундуков госпожи Гипатии и развешивала наряды из сундуков мастера Каарины.
Занавески в спальне мы меняли раз пять, чтоб подобрать идеальные по оттенку, узору и плотности. Но в итоге у меня всё одно осталось смутное чувство неправильности. Что-то с тканью было не то.
Ширму у кровати переделывала трижды: хотелось непременно из золотого сандала, но как он пахнет и выглядит, я знала больше по описаниям.
В процессе мама учила меня взаимодействию с волшебным зеркалом: чувствовать, как оно тянет силу (просто чудовищно!), как касается разума (будто появляется в мыслях дополнительное отражение), как влияет на волю и выбор (очень тонко, поди-ка заметь). А главное, она показала, как это взаимодействие пресекать. Ты будто бы собираешь себя, заключаешь в невидимую скорлупу, так, чтоб ни жизненная энергия, ни эмоции не прорывались наружу. Закрываешься изнутри — и могучий артефакт напротив оказывается обычным стеклом.
Упражнялась я долго. В какой-то момент бедное зеркало от попыток воплотить смутные мечтания начало плевать искрами. Ночником в стиле Тиффани оно откровенно запулило горе-дизайнеру в лоб. Это был увесистый такой намёк, что пора и честь знать.
Я рухнула на кушетку, чувствуя, как дрожат от усталости руки и ноги, как липнут ко лбу мокрые от пота короткие пряди. Голова немного кружилась, и страшно хотелось пить. По итогам всех усилий мы обставили две комнаты: кабинет и спальню.
— Не могу больше, — выдохнула я, с ужасом думая о ещё одной зале.
— И не надо, — покладисто согласилась мама и протянула кубок с водой. — Там всё будет не так и вообще по-другому. Возьмёмся на свежую голову.
Я пила божественный прохладный нектар и с изумлением оглядывалась вокруг. Получилось… Ну, в общем, заметно, что в нашей школе любят экскурсии по дворцам и музеям. И что оставили они в юном сердце неизгладимый след.
Зеркало Ауда честно пыталось воспроизвести всё заказанное. М-да.
— Нужен, наверное, хорошо развитый вкус, чтобы создавать интерьер с помощью этой штуки, — неуверенно сказала я. — И ещё чувство меры.
Мама с нарочито серьёзным видом кивнула:
— Ты сможешь позже внести изменения. Работа с зеркалом богатств — хорошее упражнение на концентрацию и визуализацию, а их тебе предстоит ещё много. Но и сейчас вышло неплохо. Нет, правда.
Я остановила на ней скептический взгляд, и Айли, не выдержав, захохотала. Лёгким облачком вскочила на ноги:
— Ну что? Пора на обед?
Я подпрыгнула, чудесным образом обретая новые силы:
— Да!
* * *
Мама порхала по кухне, готовя макароны по-флотски. И вот так, стоя ко мне спиной и сосредоточенно что-то помешивая, начала говорить:
— Я родилась в семье, негласно известной довольно кровавыми, первобытными практиками. И я была договорным ребёнком.
Нож в моей руке замер. Похоже, пришло время обещанных объяснений. И долгих рассказов.
Глубоко вздохнув, заставила себя вновь заняться салатом. Стараясь при этом не пропустить ни единого слова.
— Договора бывают разными, и с разными сущностями. Мой случай, по меркам Чёрного камня, вполне невинный. Был один знаменитый тёмный колдун — его сейчас называют Бёдмор, тебе это имя часто придётся слышать. Он пришёл к старейшинам моего рода и попросил открыть некие древние знания. Чёрному камню не с руки было ссориться с владыкой такой силы, и они согласились. В качестве выкупа назначили: зачать ребёнка с одной из дев рода. Позволить, чтобы дитя наследовало древнюю, сильную кровь отца, но принадлежало при этом только семье матери. Бёдмор поначалу вспылил, но позже вернулся и заключил сделку. Так на свет появилась я.
Я не знала, что на это сказать. И что думать.
Яркое летнее солнце свободно проникало в окно, заливало всё вокруг медовым теплом, грело плечи. Всё было так привычно, так до последней пылинки знакомо: выкрашенные белой краской шкафчики, светлые керамические чаши