Перевернулась ещё раз. Закашлялась. А потом вдруг выплюнула на подушку сразу три зуба. Во рту дёргал болью и шатался четвёртый.
Я в панике выбежала из спальни. Мама обычно ложилась в соседней комнате, на удобном диване. Сейчас он не был разобран. Айли исчезла.
Чувствуя, как смыкаются вокруг стены, бросилась прочь из колдовской анфилады. Ссыпалась по лестнице вниз, метнулась в спальню к отцу. Пусто. Да что же это…
— Юная Ольга? Что с вами?
Валентин Нотар будто соткался из лунного света. Появился прямо передо мной, руку протяни — коснёшься. Всё-таки он был очень красивый и подлинный в этих своих древних доспехах. А в ночной тишине ещё и невыразимо жуткий.
— Мама. Где?
— Госпожа Айли вынуждена была отлучиться. Я могу вам помочь?
— Со мной. Что-то. Вот. Выпали.
На раскрытой ладони показала ему окровавленные резцы. Получила в ответ несколько озадаченный взгляд.
— У вас меняются зубы. Это нормально.
— Да нет же, — раздражение помогло успокоиться. — Это коренные зубы. Они уже лет шесть, как сменились!
— А! — классически правильное лицо осветилось вдруг пониманием. — Сейчас ваши зубы меняются не по возрасту, а вслед за пробуждением силы. Слишком резкий вышел скачок, организм перестраивается, так и должно быть. Через пару дней уже вырастут новые.
Он осторожно, будто опасаясь помять, взял меня за плечи, повёл на кухню. И да, прикосновение не-призрака было вполне ощутимым. Усадил за стол, вскипятил воду, поставил перед носом чашку травяного отвара. Даже мёду туда две ложки бухнул, как всегда делал папа.
Меня била крупная дрожь, зубы — те, что пока ещё оставались — стучали о края чашки. Валентин укрыл мои плечи одеялом. Сам сел рядом и рассказывал о трансформациях духа и тела, пока на рассвете не пришла уставшая мама.
Айли заставила открыть рот, посмотрела. Сказала, что на месте выпавших резцов уже показались новые зубы, и всё идёт, как должно. Я сбежала в ванную и, включив для маскировки душ, вволю наплакалась.
Очень хотелось какой-то нормальности, постоянства. С одноклассниками хотя бы встретиться, просто поболтать, погулять. Но друзья, мнение которых хотелось услышать, покинули город. А тех, кто остался, видеть не хотелось уже мне самой. Вот и сижу теперь на бортике ванной, перебираю в уме обиды, да жалею бедную беззубую себя. У-у-у…
Наконец, успокоилась. Высунула нос наружу, услышала голоса, доносящиеся из отцовского кабинета. Тихонько подошла, заглянула.
Мама лежала на низком кожаном диване. Ноги её были подняты повыше, на специально подложенный валик. На глаза положили мокрое полотенце.
— … не могу больше, — безжизненно говорила она сидящему рядом на стуле Нотару. Валентин удерживал её руку и рисовал что-то тонкой кисточкой на внутренней стороне запястья. — Нет во мне ни терпения, ни понимания. А ещё эти самодовольные рожи! Как же хочется взять меч и просто бить, бить, бить без разбора. Не думать хоть раз о политике и последствиях!
— Не думать ты не умеешь, — пророкотал Валентин.
— Но так хочется! — упрямо воскликнула мама. — Если б только вмешалась Илян! Но ей, чтобы лезть в людские свары, повод нужен весомый…
Я, наверное, издала какой-то звук. Айли приподняла с одного глаза полотенце, глянула искоса.
— Заходи, Оля. Как ты?
— Всё в порядке, — я неуверенно подошла к ним. — Голова болит? Принести таблетку?
Айли хмыкнула:
— Это не та боль. Да и Валентин уже сделал, что было можно.
Я подумала. И поклонилась.
— Благодарю вас, комит Нотар. И за то, что помогли мне этой ночью, тоже благодарю. Приношу извинения за свою несдержанность.
Византиец церемонно кивнул.
Я присела в ногах у матери. Помолчала. Взгляд невольно скользил по застывшему древнеримской статуей Нотару. Отметила, что карие его глаза обрамлены потрясающими ресницами: густыми, чёрными, длинными. Ну зачем мужчине такие ресницы, а? Совершенно ведь незачем! Можно сказать, потрачены природой зазря. А вот мне — ещё как пригодились бы!
«Может быть, я влюбилась в него? — подумала с лёгкой мечтательностью. После недавней истерики в душе разлилось тихое опустошение. — А что? Чем не рыцарь в сияющих доспехах? Красив, надёжен, силён. Если любовь моя бестелесна, значит ли это, что она платоническая?»
Валентин вдруг встал. Сообщил что-то Айли на незнакомом мне языке и, коротко кивнув, покинул кабинет. С некоторой даже поспешностью.
Подозрительно.
Мама сняла лица полотенце. Проводила ретираду напарника долгим взглядом. Со вздохом откинулась обратно на подушки.
— Ладно, Ольха моя, — сказала она. — Раз ты здесь, сходи-ка наверх, принеси большой синий атлас. Пройдёмся по географии. Ты помнишь, что такое скрытый удел?
Я не только не помнила, я этого никогда и не знала. Со вздохом поднялась и направилась к лестнице. Перерыв на жалость к себе и пустые мечтания благополучно закончился.
* * *
Так оно в целом и шло. Дни тянулись — один за другим, чётким, размеренным ритмом. Не скажу, что они были простыми, но в какой-то момент стали привычными. А ещё — парадоксально, безоглядно счастливыми.
Задачи переходили одна в другую, естественно и неизбежно. Научиться прясть шерсть, потом лен. Намотать нити, приготовить стан, выткать холст. Я буквально растворялась в работе, с изумлением понимания: справляюсь. Могу. Получается.
Ткань, ставшая плодом моих мучений, вышла ужасной. Грубая, неоднородная, кривоватая, с прорехами и узелками. Сила пела в ней, примитивным и мощным защитным плетеньем. Я, наверное, в жизни ничем ещё так не гордилась.
Из первого самостоятельно вытканного отреза я сделала занавески для своей спальни. С каким-то даже болезненным удовольствием сняла прежние тряпки, скомкала их и запихнула обратно в зеркало Ауда. Казалось бы — цветом, фактурой, и плотностью идеальны, но всё неправильно, всё не то. А как повесила грубые полотнища из небелёного льна — и комната, наконец, стала цельной. Защита скрыла спальню, ограждая от любого ненастья. Я выдохнула, понимая: да, это место и правда моё. Моя крепость. Мой дом.
— Недурно, — сытой кошкой прищурилась мама, глядя на результаты работы. — Вовсе не дурно. Усложняем задачу.
И усложнила.
* * *
Главный проект этого лета я закончила, когда до заветной даты «первое сентября» оставалось ещё три дня. Затянула последний узелок, отрезала ножницами кончик нити. На минуту, наверное, застыла, пытаясь осознать совершённое.
Затем потянулась, разминая затёкшую спину. Огляделась вокруг, старясь понять, что изменилось.
Я была в своей мастерской. На большом столе разложены законченные работы. Три мужских рубашки: одна огромная, на отца,