И моим волшебством.
Сама спряла тонкий лен, скручивая нить не только сырой силой, но и желанием защитить. Ткань сумела соткать достаточно мягкую, чтобы не раздражать детской кожи. Раскроила тоже сама и сшила, заговаривая каждый стежок на здоровье. Даже вышивку успела пустить вдоль ворота — простейший узор, примитивный, но при этом рабочий. Отвращающий неудачу.
Я коснулась кончиками пальцев сероватой ткани, ощутила, как сдержанно поёт сила. Это была не одежда даже — полноценные артефакты. Примитивные, грубые, но и мощные. Способные какое-то время работать в тяжёлом, агрессивном для тонкой энергии мире.
Защита, здоровье, удача. Одень такую рубашку на тело, получишь тот же доспех, не хуже иной кольчуги. И это сделала я. Своими руками. Не случайно, не каким-то там озареньем или слепым рывком, или воззванием к высшим духам. Я знала, что делать. Была способна творить волшебство. Ощущала свою силу, будто внутренний стержень.
За спиной тихонько жужжала механическая прялка. Крутилась сама по себе, наматывая тонкую нить. Она работала с самого утра, и всего-то пару раз сбилась. Держать поток силы во сне я пока не могла, но вот будучи в сознании, сидя на расстоянии вытянутой руки, управлять артефактом уже получалось.
Это требовало ясности разума. Твёрдой воли. Способности концентрировать и разделять внимание. Ещё месяц назад подобный контроль был абсолютно мне не доступен. Сейчас он казался естественным.
И тело. Тело тоже ощущалось иным. Сильнее, быстрее, послушней. Зубы давно поменялись, волосы и ногти стали прочнее, а связки — куда более гибкими. Кожа сияла здоровьем: совсем исчезли прыщи, и даже синяки теперь практически не появлялись. Вчера, нарезая хлеб, я полоснула себя по пальцам ножом — и лезвие соскользнуло, не оставив даже царапины.
Это было странно. Мне было странно. Неуютно в своей новой коже. Мир давил, настоящее ощущалось и тяжким, и тесным.
Будущее просто пугало.
До осени оставалось три дня. Я стала другой, но по-прежнему не представляла, что делать.
Глава 19
Что делать, что делать?.. Мама, поглядев, как всё валится из моих рук, постановила: отправляться на внеплановую пробежку.
Идея в принципе была неплоха. Да и погода вдруг разгулялась. Я накинула ветровку, надела лёгкие кеды. Кивнула Валентину Нотару, что тенью возник за спиной. Прыгая через три ступеньки, побежала из дома.
По улице, вдоль старого канала, прочь из города. По мосту, вдоль речки — и к каналу новому. Всё дальше и дальше, по дороге, по обочине, по тропинкам. Мимо причалов, каких-то кустов, мимо зарослей крапивы и вербы. Здесь часто ходят суда, хотя в целом канал выглядит скорее очень широкой канавой. Но вода совсем рядом, под боком, ощущалась живой. Словно подталкивающей меня, несущей на невидимых волнах. Лёгкие от её близости переставали гореть огнём, ноги двигались всё быстрее.
Я неслась, подгоняемая собственной неуверенностью. Убедившись, что рядом никого нет, обернулась на Валентина. Тот понятливо кивнул, подхватил меня на руки, в два прыжка перемахнул через водную гладь. Опустил на той стороне, и я свернула к озеру, по заросшей тропинке выскочила на берег. Кеды оставила под приметным камнем и дальше бежала уже босиком. По песку, по мелководью, огибая кусты, прыгая по камням и скалам. Всё быстрее и быстрее, словно пыталась обогнать неуютные мысли. Чего я на самом деле хотела? Какой видела свою дальнейшую жизнь?
Заходящее солнце слепило глаза. Наверное, потому я и не увидела их, пока не стало уже слишком поздно.
Говорят, во время войны именно так истребители заходили для боя: шли в атаку со стороны светила. Тени вынырнули откуда-то из глубин огненного диска, упали с неба, стремительно и абсолютно бесшумно. Заметить я ничего не успела. Просто Валентин возник рядом, вскинул руку, и над нами раскрылась тонко-золотистая вязь. Первый, самый опасный удар расплескался о подставленный щит.
По ушам ударил беззвучный хлопок. Золотые узоры на прозрачной сфере щита потемнели, потом вспыхнули алым, а потом и вовсе погасли. Волной воздуха меня почти сбило с ног. Качнулась маятником, восстанавливая равновесие и одновременно уходя от пикирующей тени. Над головой бесновалась птичья стая. Белые и серые крылья, длинные шеи, горящие в буквальном смысле пламенем взгляды. Это что, гуси-лебеди? А почему тогда когти? Да и не бывает птиц такого размера!
Валентин отшвырнул меня прочь, уводя с траектории новой атаки. Свистнуло копьё, и один из «несуществующих» лебедей рухнул вниз. Земля от удара вздрогнула, а потом застонала. Будто несокрушимая твердь не в силах была терпеть прикосновение твари.
В какой-то момент оказалось, что Валентин сражается конным. Скакун его чудился огромным, сивым и дико злым. А ещё был покрыт с головы до хвоста той же плотной чешуйчатой бронёй, что и всадник. Жеребец вертелся на месте, огрызался и бил копытами, будто вовсе не чувствуя лишнего веса.
Нотар вскинул руку, и в пустой ладони возникло очередное копьё. Бросок, и оно впилось под крыло изготовившейся к атаке твари. В руках всадника снова появилось оружие, и Нотар ударил вслепую, останавливая удар справа. Птица в ответ шарахнулась в сторону. А потом вытянула длинную шею, да как плюнет огнём! Валентин едва успел щит поставить, прикрывая нас обоих от жидкого пламени.
Я же скорчилась на земле, не зная, куда ползти и что делать. Откатиться в сторону — подставиться под удар. Жаться к беснующемуся коню — затопчут! Ну и мешать ещё буду.
Снова волна липкого, точно масло, огня. Да чтоб этих куриц всех ощипало, да в супе сварило! Делать-то что?
Золотая брошь, приколотая на футболку, ощущалась обжигающим грудь угольком. Я сосредоточилась, свивая поток. Вода в озере дрогнула, завертелась спиралью. Поднялась в воздух тонко закрученной нитью. Хлестнула, метко сбив пикирующую с неба гадость. А я вскрикнула, от болевого шока почти теряя способность дышать. За пазуху будто раскалённый прут сунули, ткнули прямёхонько в сердце. Эхом боли сжало шею и горло.
Твари как-то мешали, не давали свободно касаться собственной силы. А если «глушат» меня, то, скорее всего, то же самое и с Валентином. А может, и хуже, он ведь вообще не отсюда.
Я с хрипом потянулась снова к близкой воде. Это просто боль. Просто преграда, сквозь которую надо пробиться. Один раз я уже справилась, нанесла удар. Значит, сумею и дальше. Озеро заволновалось, плеснуло на берег волной — но и только. От нестерпимого жара свет перед глазами померк.
А потом меня ударило и выдернуло наверх, точно привязанный на верёвочку бантик.