— Я готова предложить обмен, — поспешно затараторила, пытаясь оглянуться во все стороны сразу, отследить стягивающийся круг, — предложить плату. За дивное ваше искусство, за несравненный ваш шёлк, готова предложить… предложить… вот!
Дёрнула за ворот злополучную клетчатую рубашку:
— Нитки не очень, нитки, прямо скажем, не достойны даже сравнения. Но крой! Но швы! Но сплетение ткани! Мастерам, истинным мастерам своего дела, может быть интересно. Изучить, посмотреть, расплести. Небесполезно, может быть, правда? А в ответ я прошу лишь несколько нитей. Для браслета. Совсем чуть-чуть.
Хищный хоровод вокруг будто дрогнул, рассыпался. Терпеливо и голодно замер. Из тени выполз угольно-чёрный паук… мамочки! Размером наверно с грузовик! Я зажмурилась, а когда вновь распахнула глаза, ко мне неспешно шла женщина, юная, худенькая, невысокая. Её тёмные волосы были перевиты шелковыми шнурами и заплетены в десяток почти касающихся земли кос. Строгое, похожее на монгольский халат платье расшито чёрным по чёрному, височные кольца и поднимающийся надо лбом венец украшены россыпью драгоценных камней. Или глаз?
Смуглые, ухоженные пальцы ухватили меня за рукав, пощупали ткань. Ногти незнакомки были покрыты матово-чёрным лаком, но при этом коротко острижены и аккуратно подпилены. На подушечках — едва заметные мозоли, как у пряхи или вышивальщицы. Действительно, руки мастера.
— Дрянная тряпка, — вынесла грозный вердикт эта дама. Презрительно отбросила злосчастный рукав. Затем вдруг ухватила упавшую на моё лицо русую прядь, взглянула поближе. — А вот это недурно. Это я б, пожалуй, взяла.
Я сглотнула.
— Мои… мои волосы?
Многие старые сказки сходились на том, что раздавать кому попало волосы — как и ногти, и кровь, и слюну — не есть хорошо. С другой стороны — у меня того и гляди заберут и печень, и сердце, и окорочка! И косточки, да. Оцени, дорогая, все доступные альтернативы!
Дама хмыкнула. Отступила на шаг. Качнулись тяжёлые, спускающиеся на виски украшения.
— Я дам тебе обещание: не использовать полученное для прямого вреда. И дам шелковых нитей, что удобны будут для защитных, благоприятных плетений. В ответ срежу твои волосы, коротко, вот так…
Женщина коснулась моей шеи, провела ногтем чуть ниже уха, пустив вдоль позвоночника волну мурашек. Зарылась в грязные пряди пальцами. Где-то очень-очень близко, у самого виска, щёлкнули гигантские хелицеры.
— Согласна?
— Д-да.
Я дрожащими руками стянула заколку. Волосы мои действительно были хороши — густые, мягкие и длинные, цвета выгоревшего на солнце льна. С утра я их вымыла, расчесала и убрала в самую лучшую в мире причёску: конский хвост. Но то ведь было с утра! Сейчас, после пробежек по лесу, купаний, утоплений, полётов по шахтам, блужданий в бездонных пещерах и прочих приключений былая краса видом своим и запахом своим более всего напоминала мочалку. Старую.
— М-мм, — задумчиво, даже певуче протянула чёрная дама, разбирая спутанные пряди. Она стояла так близко, что я всем телом ощутила присутствие рядом огромной, закованной в хитин туши. Глаза ещё пытались обмануть, убеждая, что рядом всего лишь человек, но запах, но слух, ощущенье тепла и движения кричали другое. Я моргнула, пытаясь примирить бунтующие чувства и двоящуюся водной рябью реальность, задержала дыхание. За волосы дёрнуло, заставляя резко запрокинуть подбородок, оголить шею. — Эта Аалз принимает дар и не обратит его против дарителя.
Прошуршали над самым ухом хитиновые лезвия. Торжественно и торжествующе застрекотало — или это ударили барабаны?
Голова вдруг стала лёгкой, какой-то пустой. А огромное, голодное, жуткое отшагнуло прочь, унося с собой добычу и ощущение первобытного ужаса. Я с дрожью коснулась коротко остриженных прядей. Непривычно обнажённую шею холодило ветром — неправильно и странно. Лицо почему-то оказалось мокрым.
— А теперь, — прошелестела платьем, возвращаясь, госпожа Аалз, — мой ответный дар.
В ладонях её был набор струящихся, гладких, разной длины и оттенков прядей. Строгая чёрно-белая гамма, от лунно-светлого до пепельно-тёмного. Ровная, гладкая текстура, достаточная толщина. Я поспешно вытерла ладони о штаны и бережно коснулась предложенного богатства. Но, когда попыталась забрать нити себе, царственная паучиха неожиданно отказалась разжать пальцы. Смотрела, будто чего-то ждала.
— Это… эта Ольга принимает подарок и не обернёт его против дарителя, — поспешно заверила хозяйку. Однако сказанного оказалось недостаточно. Что ещё? О чём я позабыла? Что было упомянуто раньше? — Использован дар будет только для защитных и благоприятных плетений.
Госпожа Аалз благосклонно кивнула, и, наконец, отдала обещанное.
«Знать бы ещё, как эти самые узоры защиты и благословения плести», — с подступающей истерикой подумала я, — «Этому девчонки, баловавшиеся на переменах фенечками, не учили. Только косому узору и косичке!»
Чувствуя себя безрукой, я со всё возрастающим смятением изучала добычу. И, вопреки всему, восхищалась. Нити паучьего шёлка были, пожалуй, тем, чем хорошее мулине мечтает стать, достигнув просветления и совершенства. Честь и наслаждение — работать с подобным материалом.
Осталось только не запороть!
Ни станка для плетения, ни скотча с зажимами, ни рабочего места предоставлять, разумеется, никто не спешил. Я прошла вдоль речки, нашла удобно склонившуюся к земле двойную ветку, разложила материалы. Уселась прямо на камни, несколько раз вздохнула.
Главное, чтобы не дрожали руки (руки, конечно, дрожали).
Ничего сложного я не планировала. Выбрала самую простую, досконально известную, неоднократно отработанную схему. Если браслет окажется для мужской руки тонковат — значит, таково последнее веяние моды! Зато по формуле ничего рассчитывать не нужно, всё известно, отбери только нити нужной длины.
Оставался, правда, вопрос защитных узоров. Приходилось надеяться, их заменят добрые пожелания мастерицы. Больше надеяться, в общем-то, не на что. Слово дано, и слово должно быть исполнено.
Я тщательно закрепила нити на широкой, гладкой, лишённой коры ветке. Опустила глаза, чтоб не видеть гроздями покачивающихся вокруг пауков. Начала плести.
— Защита, — прошептала, затягивая первый узел, — и благословение. Защита. И сила. Защита…
Правильных заговоров я тоже не знала. Но слова позволяли держать концентрацию и не позволяли мыслям улетать прочь. А то ведь горе-мастерица, поддавшись чувствам, такого бы тут всем нажелала!
Работа шла на удивление споро. Иногда тонкая рука присевшей рядом госпожи Аалз ложилась поверх на моей ладони, показывала, поправляла движение. Пару раз браслет пришлось распустить, выслушать произнесённые ровным голосом наставления. Я брала паузу, давая отдых ноющим от напряжения глазам и пальцам. Начинала заново. Казалось: только что приступила, и вот уже затягиваю