Теперь нужно было подравнять и срезать кончики. Ножниц, конечно же, не достать. Я беспомощно оглянулась. Когда по коленям пробежал паук, даже не вздрогнула — то ли привыкла, то ли совсем окаменела от страха. Тварюшка была маленькой, не крупнее воробушка, и более всего напоминала драгоценную шкатулку: серый перламутр спинки украшен узорами всех оттенков розового, ножки танцуют, точно восемь лакированных спиц. Паучок вспрыгнул на запястье, блеснули чёрные коготки, и нити на концах браслета оказались идеально обрезаны.
— Благодарю, — сдержанно произнесла я. С намёком поднесла руку к ветви окаменевшего дерева: мол, слезай давай, поскорее. Паучок спрыгнул, затанцевал, завертелся, явно гордый собой.
Я убрала браслет и тоже попыталась подняться. Вдруг охнула, согнулась, когда спину свело болезненной судорогой. Поняла, что совершенно не чувствует затёкших ног. А потом вдруг ка-ак почувствовала!
Сколько же я так просидела⁈
Со стоном массируя икры и пытаясь не плакать от боли, кое-как встала. Ухватилась, поспешно, за ствол. Проморгалась.
— Аалз-ажаа, Аалз-ажаа, я тоже такой хочу! Очень-очень! Бабушка Аалз, меня ведь научат?
Вокруг царственной госпожой Аалз беспокойно вертелась девочка лет семи, в штанишках и коротком халатике, богато расшитых розовым кварцем и бисером. Косы ребёнка были стянуты в два забавных бублика, перевиты розовыми лентами, украшены бантиками. Чёрные глаза сверкали любопытством и вдохновением.
— Бабушка Аалз, я очень-очень буду стараться, я совсем уже хорошо пряду, я справлюсь, увидите!
Та в ответ с благосклонной улыбкой погладила ребёнка по голове. Рядом со смуглой, облачённой в тёмный шёлк женщиной, девочка, казалось, сияла, точно жемчужинка: вся такая розовенькая, светленькая, с фарфоровой тонкой кожей и лучистыми глазками. Едят ли пауки своих детей? Или, наоборот, новорождённые паучата съедают свою мать? Я не помнила. На подкашивающихся ногах шагнула по направлению к выходу. За решёткой насмешник-Каас всё ещё вскидывал руку в прощании. Тут что, ещё и время течёт не согласовано? Разделёнными, независимыми друг от друга полноводными реками?
Я толкнула решётку, подёргала за раскинувшее ажурные золотые лучи солнце, навалилась плечом. Врата стояли намертво. Как замурованные.
«Так, о чём я забыла? Обязательно ведь о чём-то забыла!»
Развернулась. Вернулась к паучьему логову. Глубоко поклонилась иронично улыбающейся чернокосой хозяйке. И отдельно — нетерпеливо подпрыгивающей на месте девчонке.
— Благодарю вас, госпожа Аалз, за науку. Благодарю юную госпожу за компанию, — так, что ещё? Должно быть что-то ещё, что-то третье. — Благодарю мастеров-ткачей за снисходительность! Ольга, дочь Бориса, будет помнить о вашем гостеприимстве!
Видимо, сказанного оказалось достаточно. Царственная паучиха кивнула, прищурилась хищно и подчёркнуто ласково. Взмах закованной в чёрный шёлк руки, и врата за спиной с тихим шелестом отворились. Я поторопилась сбежать: почтительно пятясь, рассылая улыбки и не показывая хозяевам спину. Это был случай, когда поспешать лучше медленно. Так мне казалось.
Выбравшись наружу, вцепилась холодными пальцами в серебро решётки, потянула на себя со всех сил. С оглушительным щелчком захлопнула. И рухнула на колени, уткнулась лицом в холодное золото солнечных лучей.
— Неожиданно, — раздался за спиной рокочущий и, кажется, не слишком довольный голос. — Визит твой, как я погляжу, оказался на диво успешен?
— Неожиданно? — эхом откликнулась я. — На диво успешен?
Медленно поднялась на ноги. Посмотрела в насмехающиеся, точно провалы колодца, глаза.
— Славно знать, что задачу мне выбрали по плечу, и в успех мой верили беззаветно!
«Почтительность!», — одёрнула я сама себя, заставляя сквозь усталость и боль собраться для новой битвы. — «Вежливость! Осторожность! Ничего ещё не закончено. Галчонок всё ещё не вернулся домой».
Каас пару раз ударил в ладоши, изображая аплодисменты.
— Позволь восхититься смелостью твоей, Ольга свет Борисовна. Поистине такая отвага достойна хвалебной оды!
Я промолчала. Мы оба знали, что всё, абсолютно всё, сделанное мной сегодня, продиктовано было не смелостью, а абсолютным, всепобеждающим страхом. Прийти домой одной, без Галчонка, посмотреть в глаза его матери — ужаснее этого не могло быть ни пауков, ни колодцев, ни змей.
— Аалз-эгее ценит отвагу, но куда больше ценит она мастерство. И чужое, и уж, конечно, своё, — Каас скорее размышлял вслух, чем вел разговор. — Привлечь внимание Хозяйки Тенет мало кому удаётся. Это будет как минимум любопытно.
Развернулся на босых пятках:
— Что ж, — позвал, предвкушающе, — Церемония нам предстоит на редкость абсурдная, но исполненная при этом пафоса и символизма. Возрадуйтесь, о юная дева! И поспешите. Великая честь ожидает вас!
Глава 4
«Не знаю, как там с абсурдом, но я лично ни пафоса, ни символизма не вижу!»
Болезненно выпрямившись, я застыла у подножия каменного трона. На нём, поверх брошенного плаща, в перекрестье золотистых лучей, возлежал подгорный владыка: ноги перекинуты через подлокотник, босые ступни болтаются в воздухе, лицо запрокинуто к свету. Царственности и достоинства в нём в этот момент было как в дремлющем на солнце коте: какие там церемонии? Какие свершения? Тепло и удобно. А мыши, то есть придворные, пусть хоровод пляшут.
Впрочем, в данный момент Каас занимал меня лишь постольку-поскольку. Почти всё внимание было приковано к почтительно застывшей у трона девочке в белом платье, что держала на руках ноющего карапуза.
Теперь, в ярком свете, рассмотреть её удалось лучше. Лет, наверно, пятнадцати, стройная, строгая. Распущенные волосы спускаются ниже бёдер роскошной волной тёмного золота. У висков пряди подняты серебряными заколками, вдоль лица спускаются подвески в виде вьюнов и листочков — почти как живые, очень тонкой работы. Само лицо спокойное, вновь показавшееся смутно знакомым: правильные черты, прямой нос, огромные серые глаза отливают зеленью. Платье, по сравнению с прочими придворными нарядами, очень простое. Строгий крой, светлый шёлк, вышивка по вороту светлыми нитями, а по подолу алеет яркими, гранатовыми всполохами.
Рядом с ней так и тянуло почувствовать себя бедной родственницей. Просто… очень бедной.
Очень.
Галчонок Первый, сидя на руках похитительницы, тёр глаза кулаком и недовольно морщился. Я, наученная богатым опытом, определила с первого взгляда: устал, давно должен спать, да ещё и голодный. Вот-вот, с минуты на минуту, ка-аак заревёт! И будет им тут всем «церемония».
— Ладно, — Каас, возможно, также почувствовал грядущие вопли и изволил лениво взмахнуть рукой, — приступим.
Я упрямо расправила плечи и поднялась по последним широким ступенькам. Почему-то каждое движение давалось тяжело, словно я оказалась на дне, словно шла теперь под давлением навалившейся на загривок водной массы. Застыла у самого трона, напротив воровки в белом.
Голова ощущалась слишком лёгкой, неправильной. Будто в насмешку туго заплетённые волосы подгорного