Каас, всё так же лениво поднял ресницы. Глянул снизу вверх бездонными провалами, что были у него вместо глаз. Поднял руку, намекая безмолвно. Я достала из кармана своё подношение, протянула на открытых ладонях:
— По слову твоему, принесла браслет из шелковых нитей и добрых пожеланий. Верни моего брата. Как было оговорено.
Улыбка Кааса стала шире, он насмешливо пошевелил пальцами. Узкий, расшитый рубинами и янтарём рукав скользнул ниже, открывая запястье. Взгляд чёрных глаз был как приглашение упасть в бездну, которой нет и не будет дна.
Я упрямо и аккуратно обернула вокруг смуглой руки сплетённую из ниток и слепого ужаса фенечку. Принялась завязывать узел.
Кажется, только сейчас я по-настоящему рассмотрела, что же на самом деле сотворила под руководством госпожи паучихи. Браслет был узкий, с простым повторяющимся узором. Сдержанный, блеклый, сочетающий несколько оттенков серого. Ровно, узелок к узелку: отблеск лунного света на холодной воде, седая рябь отражённых в озере облаков, глубокий свинец неспокойной осенней реки. Это было, без сомнения, лучшее, что я за всю свою жизнь создала своими руками. Это было, без сомнения, слишком просто, примитивно и глупо, чтоб являться достойным подарком подгорному властелину.
— С пожеланием защиты и благословения, — сказала, затягивая на запястье узел.
Каас хмыкнул. Повертел рукой, рассматривая нелепую обновку:
— Нас уже можно считать друзьями?
Я вспыхнула. Как-то вот до сих пор надеялась, что никто здесь не знает значения фенечек!
«Бог с тобою, Золотая Рыбка! Ступай себе в синее море! А меня уж оставь в покое!»
С раненым достоинством произнесла:
— Можно.
И тут же вернулась к главному:
— Мой брат?
Каас вдруг единым, стремительным движением взвился на ноги. Подхватил лежащий поверх трона плащ. И змеиным броском опустил его на мои плечи.
Я шарахнулась, невольно, но было поздно. Тяжесть чешуи и сила разрывающего скалы потока накрыли, окутали, погребли под холодной толщей. Захлебнулась, опрокинулась, растворилась. И втянула воздух, промокшая и растерянная. Усталость будто рекой смыло, стянувший голову обруч боли со звоном лопнул, в теле гуляла незнакомая, искрящая сила. Каас скалился, премного довольный собой, придворная нечисть за спиной гудела спорами и волновалась, а я стояла, покачиваясь, пыталась вспомнить, кто я и на каком свете.
Вспомнила.
— Мой брат?
— По службе награда, — прижмурился в сторону расшипевшихся подданных Каас. — Возьми-ка, Ольга свет Борисовна, гостинец, за старанья свои. В хозяйстве сгодится.
И ткнул в стоящее на полу ведро. Самое обычное, выкрашенное в зелёный, в пятнах ржавчины. Судя по всему, то самое ведро, что болталось у нас в колодце и таинственным образом исчезло ровнёхонько перед похищением Галчонка. Только вот наполнено оно сейчас было драгоценными камнями, украшениями, самоцветами — до краёв, да ещё и с горкой. Я разглядела нити крупного жемчуга, изящные височные кольца — не хуже, чем у воровки! — и кинжал в изукрашенных ножнах. Россыпь ярких корундов, и тут же — огромный кристалл, прозрачный, с тонкой вязью золотой гравировки. Неужто алмаз? А пусть даже и нет… От попытки прикинуть стоимость предложенного великолепия во рту пересохло.
Это ведь… Папе не нужно будет работать днями напролёт, он сможет чаще бывать дома, проводить со мной время, учить, как раньше. Сможет нанять кого-нибудь в помощь Галке. Сможет, в конце концов, сделать так, чтоб у дочери появилась своя!.. Отдельная!.. Комната!..
И чтоб без всяких орущих младенцев!!!
Но… Обязательно ведь должно быть «но», не так ли? Я плохо представляла, сколько весит ведро, набитое камнями и золотом. Может быть, сумею его утащить. Возможно. Сейчас я ощущала себя очень сильной. Но вот точно не смогу унести и богатства, и уставшего, капризничающего Галчонка. Только что-то одно. Или-или.
— Мой. Брат, — произнесла тихо, раздельно, не позволяя тлеющему в груди гневу выплеснуться словами. — Как и было обещано.
— Ну, ведёрко всё равно прибери, — сухо, недвусмысленно приказал Каас. — Нечего тут валяться. Всякому.
Я присмотрелась — вокруг колодезной цепи, так и лежащей, где бросили, расползались по мрамору ржавые пятна. Видимо, легенды были правы, и тяжесть железа оказалось не слишком полезной для тонкой организации здешнего мира. Наклонившись, я аккуратно опрокинула ведро, высыпая несметные сокровища под ноги. Отвела взгляд, не в силах смотреть на потерянные возможности.
Повесила пустое ведро на сгиб локтя. Намотала заодно на запястье конец цепи. Посмотрела, молча и требовательно.
— Ива, — коротко приказал хозяин. — Верни Петра Борисовича старшей сестре. И проводи их.
Воровка с вызовом вскинула подбородок. Но шагнула вперёд. Протянула ребёнка.
Первый Галчонок как будто только сейчас смог меня увидеть. Вскинулся, потянулся, легко пошёл на руки.
— Оя! — закричал прямо в ухо, — Оя, хочу маму. Де мама?
— Сейчас. Сейчас пойдём к маме.
Галчонок недовольно сморщился, покраснел. И заорал, со всей мочи, так надрывно, что, кажется, голова от этого крика должна просто взорваться:
— Ма-аааамаааа!
Ива смотрела на нас сверху вниз. С видом высокомерным, оценивающим и снисходительным.
Ну конечно. Конечно, легко забавляться с ребёнком и гоняться за рыбками, пока малыш сыт, бодр и доволен. Почему б не побегать в фонтане, почему бы не поиграть, с таким славным, улыбчивым карапузом⁈ А вот как заряд кончился, как нужна стала мама и никто кроме мамы — тут же сплавили старшей сестрёнке. Удобно! И попробуйте ещё рассказать, что всё это получилось случайно!
От крика, казалось, дрожали колонны, и вот-вот должна была рухнуть крыша. Каас в какой-то момент просто исчез, и я, звякнув ведром, отвесила прощальный поклон в направлении пустого трона. Держась за бренчащую свою путеводную нить, заторопилась обратно.
Раскрывались один за другим просторные самоцветные залы. Петька орал. Ива-воровка скользила за левым плечом бесшумной, но осуждающей тенью.
Дорога эта спуталась в памяти в бесконечный, оглушённый бред. В какой-то момент я обнаружила себя перед огромной запертой дверью. Балансируя плачущим ребёнком и бренчащим ведром, взялась за кольцо, потянула. Ива, отстранив меня в сторону, легчайшим касанием распахнула тяжёлую створку. Кивнув ей, я шагнула вперёд, и…
Почему-то оказалось, что мы под водой — пронзительно-холодной, прозрачной, глубокой. Ива была в этот миг близко-близко, и я вдруг заметила, сколь неестественно она бледна, как темны её губы, глубоки круги под глазами. В парящих кругом волосах путались водоросли и речная трава, белое платье казалось просторной нижней рубахой. Порванной по подолу, заляпанной