Я вынырнула на поверхность, забилась, удерживая над водой бьющегося в истерике Петьку. Тот кричал уже в совершеннейшем ужасе, захлёбывался водой, брыкался, грозя утопить нас обоих.
Мы были в колодце. Плавали в темноте, глядя в сияющий над головой круг неба.
Запястье всё ещё обвивала колодезная цепь. Я перехватила её, поудобней прижала к себе Галчонка, попробовала подтянуться. Упёрлась ногами в сруб шахты, поднялась на полметра, на метр…
Сорвалась.
Рухнула, наглоталась воды, только чудом сумев выудить и выдернуть на поверхность ребёнка. Тот в ответ двинул пяткой по носу и опять заорал. Ну, хоть лёгкие чистые. Не успел нахлебаться.
Было страшно. Что теперь? Как выбраться? Что вообще можно сделать?
Пальцы бессильно царапнули по скользкому срубу, сорвались. Ноготь сломался, прошив руку болью.
Надо браться за цепь двумя руками. А Галчонка куда, за пазуху? В ведро?
Сверху упала тень, и стало темнее, тише. Я запрокинула голову — окружность колодца заслонила знакомая до боли фигура: медвежьи плечи, седая грива волос, руки, надёжней которых нет в мире.
— Папа! Папа, мы здесь. Па-аап!
— Держись, — сквозь крики и плач дошёл, наконец, искажённый эхом голос. Он, кажется, не в первый раз звал, но сознание не в силах уже было вычленить смысл из какофонии звуков. — Крепче держись! Тяну!
Цепь впилась в кожу, с болью, стоном рванула наверх. В запястье что-то хрустнуло, и, кажется, порвалось. Я стиснула зубы, удерживая брата, отказываясь закрыть глаза. Свет был ближе и ближе, свет был уже здесь, сумрак призрачной, белой ночи.
А потом меня, нас, подхватили знакомые сильные руки, и можно было, наконец, позволить себе зарыдать.
Глава 5
Меня ни о чём не спрашивали.
Позже, вспоминая и пытаясь осознать случившееся, я раз за разом спотыкалась на этом: отец ничего не спросил. Убедился, что дети целы и дышат, подхватил нас обоих, понёс в дом. Галчонок номер один, оказавшись у него на руках, успокоился и почти тут же заснул: в безопасности и тепле детский организм отключился мгновенно. Я же, напротив, рыдала всё горше и никак не могла прекратить.
За то время, что мы скитались под горой, снаружи не прошло и минуты. Вспыхивал и тут же гас в окнах свет, соседи громко ругали изношенность сетей и безруких ремонтников, что никак не могут вернуть в дома электричество. Галка обмякла в кресле, забывшись тяжёлым неестественным сном. На руках её так же обманчиво мирно сопел Галчонок номер два. Отец лишь окинул их мрачным, внимательным взглядом, и, не сбавляя шага, понёс старших детей в спальню.
В тёплой пижаме, с туго перевязанным запястьем, среди одеял и подушек, я поверила, наконец: всё закончено. Мы дома. Мы спаслись.
Отец заставил выпить травяной отвар с ударной порцией мёда. Повёл по коротко обрезанным прядям грубой ладонью. И опять ничего не спросил.
Я всхлипнула ещё один раз. И заснула.
* * *
Пару раз за ночь вскидывалась, тревожно. Вслушивалась в дружное сопенье галчат, поднималась, стояла над детской кроваткой, снова ложилась.
Галке, видимо, приказали падчерицу с утра не будить: проснулась я ближе к полудню. За окном было хмуро, а в комнате — зябко, несмотря на работающий обогреватель. Шелестели по крыше капли дождя. Минут десять я валялась и нежилась, не желая покидать тёплое одеяло. Не тревожилась: взвизги братьев доносились и через закрытые двери. Тут сомнений никаких быть не может, оба в полном порядке.
Наконец, неохотно поднялась. Как преступник за приговором, вышла на кухню. У плиты стояла женщина, от усталости выглядевшая старше своих двадцати пяти лет. Худая, с выразительным носом с горбинкой, тёмными глазами и тёмными же, собранными в пучок волосами, Галка действительно похожа была на взъерошенную чёрную птицу. Одной рукой она помешивала суп, а другой укачивала вякающего что-то там Юрку. Глянула на меня равнодушно, поморщилась на короткие волосы и тоже ничего не спросила. Я со странным неуверенным чувством плюхнулась за кухонный стол. Притянула к себе тарелку с едва тёплой кашей. Рука слушалась и совсем не болела. Надо б умыться, но это потом: есть хотелось просто невыносимо.
Я доедала вторую порцию и задумчиво поглядывала в сторону кастрюльки, размышляя о третьей, когда с улицы донёсся машинный гудок. Мачеха выглянула в окно, ахнула, бросилась на крыльцо. Навстречу ей от калики спешила, прикрываясь от мороси научным журналом, невысокая, наполовину уже седая дама, лет пятидесяти на вид. Спортивная фигура, узнаваемые тёмные глаза и фамильный же галочий нос. Полина Львовна, мать Галки, бабушка двух галчат и отцовская новообретённая тёща. Сам папа, привезший это сокровище в дом, выгружал из машины тяжёлые продуктовые сумки.
— Как? Откуда? Надолго? — ахала Галка, порхая вокруг матери. Та, заполучив на руки разулыбавшегося Юрку, немного оттаяла, перестала глядеть, будто хочет откусить кому-нибудь (любимому зятю) голову.
— Как — это ты у своего деспота спрашивай! — кивнула Львовна на таскающего припасы папу. — Заявился с утра ко мне на работу, заперся с начальником. Через полчаса меня в кадрах обрадовали: отпуск, видите ли, неиспользованный, за три года. Отдыхать иди прямо сейчас и до сентября чтоб не появлялась! Ни дела передать, ни собраться. Выволок наружу, погрузил в свой пепелац, вместе с картошкой. Да что этот мужлан вообще себе позволяет! Устроил форменное похищение! Как так можно!
— Гале нужна ваша помощь, — пожал плечами отец. — Поживёте пока с ней и с мальчиками.
— Да мне самой сейчас нужна помощь: спина просто отваливается! Тряслись от самого Ленинграда до этого вашего медвежьего угла, без остановок. По таким-то дорогам! Да я… Ах, Петенька, ах, какой славный мальчик, иди к бабушке!
Борис более не обращал на тёщу внимания — чувствовалось, что в пути «от самого Ленинграда» (который, вообще-то, уж год как Санкт-Петербург), у него была в этом навыке изрядная практика. Нашёл меня взглядом. Обозрел свою сонную, тонущую в пижаме старшую дочь. Выпрямился, демонстрируя начальственный опыт и отменную офицерскую выправку:
— Эт-то что ещё за форма одежды? — рыкнул, утихомирив даже возбуждённо пищащих галчат. — Сорок-пять-секунд-подъём! Через семь минут чтоб сидела в машине, готовая к выезду.
Ой! Сказано семь — значит, семь! Я пулей метнулась к умывальнику.
— Я её забираю, — объяснил отец ничего не понимающей Галке. — Меня не будет дня три, поживёте пока с Полиной Львовной. Потом и сестру твою привезу,