Ночной стадион был пуст и безмолвен. Луна освещала беговые дорожки, окрашивая их в серебристо-синий цвет. Я не стала разминаться. Просто рванула с места, пытаясь убежать. Не от кого-то, а от самой себя. От этой ноющей пустоты.
Ноги сами несли вперёд, дыхание сбивалось, в ушах стучала кровь. Спорт помогал отвлечься. На несколько драгоценных минут мир сужался до жжения в лёгких, до дрожи в мышцах. Не было места мыслям о нём, о его молчании, о той ране, что не хотела затягиваться. Я бежала, пока силы не стали покидать меня, и тогда просто упала на траву в центре поля, глотая холодный ночной воздух. Сердце колотилось, вышибая из головы всё, кроме физического истощения. И это было... спасением. Временным, хрупким, но спасением. Пока я могла бежать, я могла не чувствовать. И в этой онемевшей пустоте было куда лучше, чем в огне той боли, что ждала меня в тишине моей комнаты.
Я встала. Ноги дрожали, в боку кололо, но я заставила их снова двигаться. Снова бег. Быстрее. Сильнее. Я должна была выжать себя до нуля, до состояния, когда в голове не останется ни одной мысли, ни одной искры чувства. Только свист ветра в ушах, только хриплое дыхание и огонь в мышцах и тогда, на очередном повороте, взгляд сам сорвался вверх, к тёмному силуэту академического корпуса.
В его кабинете на третьем этаже горел свет.
Жёлтый, тёплый, он сиял в ночи, как одинокий маяк. Сердце сжалось с такой силой, что я чуть не споткнулась. Он был там. Так близко. Всего несколько сотен шагов, лестница, дверь...
Я с силой заставила себя отвернуться, впиваясь взглядом в темноту перед собой. Нет. Нельзя. Это ловушка. Этот свет манил, обещая... что? Объяснения? Прощение? Новую боль?
Я побежала с новой яростью, почти злостью на саму себя. Споткнулась о неровность дорожки, упала на колени, ощутив острую боль в содранной коже. Но тут же, с сдавленным стоном, поднялась и снова бросилась вперёд. Падала, царапалась, поднималась. Слёзы смешивались с потом, но я не останавливалась. Бег был наказанием. Бег был спасением. Пока я могла двигаться, я могла не думать о том свете в окне. О том, что он, возможно, так же не спит. И что между нами — лишь тишина и эти несколько сотен шагов, которые стали для меня самой непреодолимой дистанцией в мире.
И когда я в очередной раз, с трудом отталкиваясь дрожащими руками, поднялась с колен, вытирая грязь с ладоней, впереди, из ночной тени, возникла высокая фигура.
Он шёл по соседней дорожке, двигаясь с той же неумолимой, методичной решимостью, что и я. Его мощный силуэт был напряжён, плечи расправлены, каждый шаг отдавался глухим стуком по моему измотанному сознанию.
Наши взгляды встретились.
Он замедлил шаг, и в его глазах, отражавших лунный свет, я увидела не удивление, а... то же самое измождение. Ту же самую, глухую боль, что гнала и меня по этому кругу.
Уголок его губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем горькую усмешку.
— Похоже, методы у нас одни, — его голос прозвучал хрипло, без привычной власти, лишь с усталым пониманием.
Он не подошёл ближе. Не протянул руку. Он просто стоял в нескольких шагах, дыша чуть тяжелее обычного, и смотрел на меня. И в этом взгляде не было ни упрёка, ни требования. Было лишь молчаливое признание того, что мы оба оказались в одной ловушке. И что бег по ночному стадиону — жалкая, но единственная отдушина, что у нас осталась.
— У тебя кровь, Диан.
Его слова прозвучали тихо, но в ночной тишине они ударили с силой выстрела. Вся моя ярость, всё моё отчаяние разом испарились, уступив место простому, физическому осознанию. Я опустила взгляд на своё колено. Из содранной кожи сочилась алая полоска, смешиваясь с грязью и потом. Я даже не почувствовала боли, заглушённой адреналином и душевной агонией.
А он увидел. С расстояния в несколько шагов, в лунном свете, он разглядел эту маленькую ранку.
Он не двинулся с места, не сделал ни шага вперёд, словно боялся спугнуть. Но его поза, его взгляд — всё в нём было направлено на меня. На моё повреждённое колено. Как будто эта капля крови была важнее всех наших ссор, всех обид, всех невысказанных слов.
Я отвернулась. Резко, почти грубо, разрывая этот хрупкий, наполненный тихой заботой момент. И побежала. Не вперёд, а простоот. От его взгляда, от его молчаливого понимания, от этой невыносимой нежности, которая ранила больнее, чем любая ярость. Краем глаза я видела, как он какое-то время стоял, провожая меня взглядом. Потом, с той же усталой решимостью, развернулся и направился к тренажёрам, чтобы продолжить своё собственное истязание.
А я бежала. И с каждым шагом боль нарастала. Не в колене. Внутри. Она разрывала грудь, сжимала горло, вытесняла воздух.
Больно. Слишком больно. Невыносимо...
Мысли спутались, превратившись в один сплошной вопль отчаяния. Свет фонарей поплыл, расплылся в глазах. Звёзды на небе смешались в одно размытое пятно.
Задыхаюсь...
Ноги подкосились, но на этот раз я не упала на дорожку. Мир резко накренился, звуки стали приглушёнными, будто из-под воды.
...и свет померк.
Тёмная, бархатистая волна накрыла меня с головой, унося прочь и от боли, и от стадиона, и от одинокого света в его окне. В забвение.
Сколько я пролежала в этом беспамятстве, не знаю. Сознание вернулось медленно, принеся с собой сначала запах антисептика и чистого белья, а потом — тупую, разлитую по всему телу слабость.
Я открыла глаза. Белый потолок. Не его спальни с резными балками. Не нашей комнаты в общежитии с знакомой трещинкой. Стерильная белизна медкрыла. Первой мыслью было странное, горькое облегчение. Он не унёс меня к себе. Я осторожно повернула голову. В палате никого не было. Но язнала. Он где-то рядом. Чувствовала его присутствие, как чувствуют приближение грозы — по сгущению воздуха, по тишине, что стала слишком громкой.
И он... держал дистанцию. Так же, как и я. Не врывался, не требовал отчёта. Просто был где-то за дверью, или в соседнем кабинете, отдавая приказы тише обычного. Эта дистанция была мучительнее любой близости, потому что в ней не было ни гнева, ни страсти. Была лишь бесконечная, уставшая печаль и понимание, что мы оба зашли в тупик, из которого не знали, как выбраться. Я закрыла глаза, снова ощущая ту самую боль, что свела меня с ног. Она никуда не ушла. Просто притихла, затаилась, ожидая