А.П. Извольский относился к П.А. Столыпину особенно хорошо. Он горько скорбел о том, что столыпинская реформа, имевшая целью воспитать уважение к праву собственности, потерпела крушение и вместо нее наступил «социальный и экономический хаос». Даже столыпинские военно-полевые суды представлялись А.П. Извольскому вынужденным компромиссом, чуть ли не либеральной мерой, имевшей целью спасти жертв военно-полевой юстиции от расстрелов без суда. По видимому, он всерьез полагал, что быть повешенным по приговору военно-полевого суда несравненно приятнее, чем быть расстрелянным без соблюдения всех формальностей столыпинской военно-полевой юстиции, вплоть до благословения священника, напутствующего вешаемого на тот свет! А.П. Извольский уверял, что столыпинская реформа имела «исключительный успех» и русское крестьянство встретило ее восторженно. Беда была только в том, что наступила революция, и все труды П.А. Столыпина пропали даром [496].
П.Х. Шванебах был о П.А. Столыпине совершенно иного мнения: «В беседе со мною Столыпин произвел на меня впечатление странное. Он, конечно, принадлежал к породе политических мистиков, верующих в наитие. Требуя доверия себе, он, по-видимому, не понимал, что доверие может основываться только на политически проанализированном плане. "Я верю в свою звезду и в безошибочность своих инструкций. Уверуйте и вы или отходите в сторону". Вместе с тем успехи Столыпина на думской трибуне, видимо, мирили его с самою Думою. У него все более стало проявляться какое-то морбидное влечение к Думе, словно похоть беременной женщины. Нервная ненависть, легко переходящая у эксцентричных женщин во влюбленность, все более овладевала им и в отношениях к корифеям кадетской партии. Передавая в Совете о своих телефонных беседах и о свиданиях с Челноковым, Гессеном и Головиным, в бедном Столыпине проявлялось какое-то кокетство удовольствия, ни дать ни взять, дамочка, повествующая о своих флиртах» [497].
После этого П.Х. Шванебах язвительно добавлял: «Что Столыпин не разбирается в "русской революции", было очевидно с момента роспуска I Думы и призыва его на пост премьера. На всякие заявления о неразрывной связи кадетов с террористами и предательстве кадетской тактики он всегда отвечал, что это обстоятельство он учитывает, что II Дума будет хуже I, что ее придется распустить и т. д. Но при всем этом в Столыпине явственно было желание, если не искать прямого сближения с кадетством, то, по крайней мере, по возможности подлаживаться под его требования. Он верил… в возможность упрочения в России демократического конституционного строя… Эта тенденция сказалась еще в июле 1906 г., когда Столыпин готов уже был принять в министерство "общественных деятелей", которые, под личиной октябризма или мирнообновленства, превратили бы его министерство в кадетское. Что из такого министерства он был бы сам выперт через 6 недель, это я ему говорил в тот день, когда он отправлялся к государю доложить о министерской комбинации. Разрешившийся ночью кронштадтский бунт заставил бросить эту мысль. Но Столыпин не унялся в своих стремлениях задобрить кадетов… Под непосредственным давлением государя, который потребовал организации военно-полевых судов и быстрой репрессии террористических злодеяний, Столыпин подобрал вожжи и на время, по крайней мере, предстал пред лицом России в облике сильного и последовательного борца за порядок. К нему стали сыпаться телеграммы и приветствия. Но характерны были его ответы: всегда в смысле обещания реформ и неукоснительного хранения либерального курса» [498].
По воспоминаниям же В.Н. Коковцова наоборот: «Личное поведение Столыпина… и то удивительное самообладание… имело бесспорно большое влияние на резкую перемену в отношении к нему не только двора, широких кругов петербургского общества, но и всего состава Совета министров и, в особенности, его ближайшего окружения по Министерству внутренних дел… отношение к новому председателю… изменилось; он… приобрел большой моральный авторитет и для всех стало ясно», что «в его груди бьется неоспоримо благородное сердце, готовность, если нужно, жертвовать собою для общего блага и большая воля в достижении того, что он считал нужным и полезным для государства. Столыпин… стал всеми признанным хозяином положения, который не постесняется сказать свое слово перед кем угодно и возьмет на себя за него полную ответственность» [499].
По мнению С.Е. Крыжановского, главное отличие П.А. Столыпина от предшественников состояло в его нетрадиционности. Это не был, как его предшественники, обычный министр-бюрократ. Он предстал перед обществом как «новый героический образ вождя». И эти черты, подчеркивал он, «действительно были ему присущи», чему способствовали «высокий рост, несомненное и всем очевидное мужество, умение держаться на людях, красно говорить, пустить крылатое слово, все это в связи с ореолом победителя революции довершало впечатление и влекло к нему сердца». Но это отнюдь не означало, что он на самом деле был выдающимся человеком. Например, его противник «Дурново… был выше Столыпина по уму, и по заслугам перед Россией, которую он спас в 1905 г. от участи, постигшей ее в 1917-м». На самом деле П.А. Столыпин был не вождем, а человеком, изображавшим из себя вождя. «Драматический темперамент Петра Аркадьевича, – отмечал С.Е. Крыжановский, – захватывал восторженные души, чем, быть может, и объясняется обилие женских поклонниц его ораторских талантов. Слушать его ходили в Думу, как в театр, а актер он был превосходный». Он «был баловень судьбы… все это досталось ему само собою и притом во время и в условиях, наиболее для него благоприятных». Достиг он «власти без труда и борьбы, силою одной лишь удачи и родственных связей». Даже его