В свою очередь, искривленная во время операции рука «рождала слухи о романической дуэли». А взрыв дачи на Аптекарском острове привлек к нему самые широкие симпатии. Если же отвлечься от всего этого, писал С.Е. Крыжановский, следует признать, что подлинная суть дела состояла в том, что «к власти Столыпин пришел в то самое время, когда революция, охватившая окраины, а отчасти и центр России, была уже подавлена энергией П.Н. Дурново». Под конец своей деятельности П.А. Столыпин в «физическом отношении был уже почти развалиной» и «сам не сомневался в близости конца». «И в политике своей, – констатировал С.Е. Крыжановский, – Столыпин во многом зашел в тупик и последнее время стал явно выдыхаться», так как, прежде всего, эта политика «не была так определенна и цельна, как принято думать, а тем более говорить. Она проходила много колебаний и принципиальных и практических и, в конце концов, разменялась на компромиссах… В Петербург Столыпин приехал без всякой программы, в настроении, приближавшемся к октябризму». Но главное все же заключалось в другом: «В области идей Столыпин не был творцом, да не имел надобности им быть. Вся первоначальная законодательная программа была получена им в готовом виде в наследство от прошлого. Не приди он к власти, то же самое сделал бы П.Н. Дурново или иной, кто стал бы во главе. Совокупность устроительных мер, которые Столыпин провел осенью 1906 г., в порядке 87 ст. Основных государственных законов, представляла собою не что иное, как политическую программу князя П.Д. Святополк-Мирского, изложенную во всеподданнейшем докладе от 24 ноября 1904 г., которую у него вырвал из рук граф С.Ю. Витте». Знаменитый «закон Столыпина (Указ 9 ноября 1906 г.) был получен им в готовом виде из рук В.И. Гурки». «Многое другое» – законопроекты о старообрядческих общинах, обществах и союзах – он «нашел на своем письменном столе в день вступления в управление Министерством внутренних дел» [501].
С.Е. Крыжановский ставил в вину П.А. Столыпину то, что он поддавался влияниям и делал в связи с этим ложные шаги. В частности, продуктом такого влияния были законы о Финляндии и Холмщине – «первый по существу, второй – по форме и способам проведения были не только излишними, но и прямо вредными мерами. Впрочем, и тут был не самостоятелен, а действовал под давлением обстоятельств». В первом случае на него надавила «группа влиятельных финноведов», а западное земство было проведено по настоянию националистов. Конечная итоговая оценка П.А. Столыпина была дана С.Е. Крыжановским в следующих словах: «Он первый внес молодость в верхи управления, которые до тех пор были, казалось, уделом отживших свой век стариков. И в этом была его большая и бесспорная государственная заслуга… Он показал воочию, что "самодержавная конституционность" вполне совместима с экономической и идейной эволюцией и что нет надобности разрушать старое, чтобы творить новое… В лице его сошел в могилу последний крупный борец за русское великодержавие. Со смертью его сила государственной власти России пошла на убыль, а с нею покатилась под гору и сама Россия» [502].
Нелицеприятную критику П.А. Столыпина высказал в разговоре с юристом-международником бароном М.А. Таубе отставной руководитель заграничной агентурой Департамента полиции П.И. Рачковский. Произошла эта беседа приблизительно за год с небольшим до убийства премьера, летом 1910 г. Речь в нем шла о встрече П.И. Рачковского со П.А. Столыпиным. «Я, – говорил П.И. Рачковский, – должен был категорически заявить главе нашего правительства, что работа крайних революционных кругов за границей внушает мне самые серьезные опасения насчет дальнейшего развития противоправительственной агитации и преступлений в России. Конкретные наши указания из Парижа о лицах и путях террористической работы в империи как-то расплываются в Департаменте полиции в ряде неясных, не приводящих к цели репрессий и скорее только раздражают общественное мнение, чем пресекают зло, идущее из-за границы. И вот я сказал Петру Аркадьевичу, что, имея в настоящее время в руках все нити этой преступной деятельности, скрывающейся во Франции и Швейцарии, я чувствую себя в силах радикально пресечь все зло, ликвидировав так или иначе десятка два главарей этой крайней – "большевицкой" – террористической группы: без всякого шума, один за другим начнут они неожиданно умирать в результате какой-нибудь болезни, станут жертвой автомобильной катастрофы или ночного столкновения с каким-нибудь уличным гангстером. И если эти люди исчезнут, то я гарантирую нашему отечеству долгие годы спокойствия, относительного, конечно, и без ежедневных убийств сотен верных слуг государя и отечества. Итак, я прошу вас дать мне устное разрешение на ряд таких необходимых экзекуций; без него я не могу взять это на свою личную ответственность. И вы знаете, Михаил Александрович, что мне ответил наш благородный "конституционный" председатель Совета министров? – Он сказал мне (дословно): "Вы забываете, Петр Иванович, что мы не в Афганистане и не в Персии. Я не могу дать вам такого разрешения". Тогда, – возразил я, – мы не в силах будем остановить тот террористический поток, который прольется на Россию и в случае – не дай бог – какой-нибудь новой войны неизбежно приведет к общей революции и к концу императорской России» [503].
Отношения П.А. Столыпина и С.Ю. Витте всегда были непростые, поскольку последний крайне ревностно следил за энергичной деятельностью своего преемника. Оставшись практически не удел, честолюбивый граф первое время благожелательно относился к П.А. Столыпину, пытаясь даже взять на себя роль «бюрократического руководителя молодого Столыпина» [504]. «Тогда я искренно считал Столыпина честным политическим деятелем, – писал С.Ю. Витте впоследствии, – то есть человеком с убеждениями, не могущем действовать иначе как по убеждению; иначе говоря, я его не считал политическим угодником, действующим из-за карьеры и из-за положения, и приписывал многие его странные действия неопытности и государственной необразованности» [505].
Но в начале 1909 г. их отношения ухудшились. Поводом к всплеску неприязни послужила «пасквильная статья» о жене С.Ю. Витте («сплошная бесконечная ложь» – по его мнению). Личная жизнь бывшего премьер-министра по тем временам была бурной и скандальной просто до неприличия, он был женат два раза. Первой его женой стала Н.А. Спиридонова (урожденная Иваненко). Она была замужем, но не была счастлива в браке. С.Ю. Витте познакомился с ней еще в Одессе и, полюбив, добился того, чтобы она развелась с мужем. В 1878 г. они обвенчались, но осенью 1890 г. его супруга