Правила волшебной кухни — 3
Глава 1
Я стоял у плиты, растирая в ступке морскую соль с кориандром. Именно сегодня мне захотелось дать немножечко Кавказа и на вечер ввести в меню шашлыки. Такая вот моя шеф-поварская прихоть, и поди меня отговори. А идея пришла ещё вчера, во время закупа к банкету — увидел кусок шеи от итальянской хрюшки и всё. Искра, буря, шампуры. К моему великому удивлению, Петрович сумел замутить тоненький армянский лаваш — страшный и рваный, но вкусный как сказка. И где бы теперь саджиков вымутить, чтобы всё по канону подать?
— Так-так-так, — будто девочка-первоклашка косичку, Петрович накручивал на палец клок своей бородищи. — И чо? Маркиз Карабас тебя на счётчик поставил?
— Да не Карабас вовсе.
— А кто тогда?
— Блин, — имя вылетело из памяти. — Забыл. Как оливье, только не оливье.
— Да какая разница? Один хрен! Чтобы маркиз Оливье ровного пацана на счётчик поставил — это же беспредел!
Я невольно оторвался от ступки и взглянул на домового.
— Пьяный?
— Чего?
— Я спрашиваю: ты когда прибухнуть-то успел?
— Ничего я не прибухивал!
— Откуда тогда жаргон вылез?
— Маринарыч, чесслово, ни в одном глазу. Но за хозяина пасть порву, моргалы выколю и…
— Петрович!!!
Домовой вздохнул и потёр свой здоровенный красный нос картошкой.
— Нервное это у меня, Маринарыч, — начал он оправдываться. — Детство тяжёлое было. Игрушки деревянные…
— К полу прибитые?
— Если бы, Маринарыч! К потолку.
— Во как.
— Плюс райончик, конечно… м-м-м… опасный. Приходилось следить за тем, что говоришь и куда идёшь, иначе в один прекрасный день от тебя и твоих хоумис могут остаться лишь силуэты, начерченные белым мелом на асфальте. Мне двадцать три. Дотяну ли я до двадцати четырёх?
— Петрович, с-с-с-сука!
— We’ve been spending most our lives! — домовой начал раскачивать рукой по широкой дуге. — Living in the gangsta’s paradise! — и притопывать лаптями в такт.
— Издеваешься⁈ Что ты вообще такое⁈
Петрович остановился и широко-широко улыбнулся.
— Да не урчи ты, Маринарыч. Должен же я был тебе как-то настроение поднять, верно? — домовой успокоился и запрыгнул на тыкву. — А вообще это всё дурное воздействие телевизора. Кухарка ваша, Ивановна, любила сериалы про бандитов смотреть. У неё телик нон-стоп работал, меня аж тошнило от него. Два раза ломал! Так она, зараза, на свою собственную зарплату артефактный купила, антивандальный. Его уж совесть сломать не позволяла, а потому смотрел. И про пасти с моргалами выучил, и «Крёстного Отца» раз двадцать пересмотрел, и про реальных гэнста узнал…
Забавное. Признаюсь, улыбку я сдержать не сумел, да и в целом на душе как-то полегче стало.
— Спасибо за поддержку, — я протянул домовому руку. — Ты настоящий друг.
— Своих не бросаем, — Петрович начал трясти мою ладонь обеими своими ручонками.
— «Своих не бросаем», — задумчиво повторил я. — Про ВДВ ты тоже по телевизору насмотрелся?
— Не, — отмахнулся домовой. — Это мне с дедом твоим пришлось повоевать.
— Оп-па! — загорелся я. — Расскажешь?
— Неа, — отрезал Петрович. — Тут помню, тут не помню. Но если вспомню расскажу. Если это не государственная тайна, конечно же…
И тут на столе появилась Женевра. В руках тряпка, в глазах огонь.
— Ты… ты чего⁈ — пробасила домовушка глядя на клюквенное пятно. Пританцовывая, Петрович случайно раздавил и растоптал ягоду. — Ты издеваешься надо мной, тэста ди каццо⁈
Женька зарядила трёхэтажный итальянский, а Петрович в ответ лишь влюблённо смотрел на неё и глупо улыбался. «Какая женщина», — читалось во взгляде.
— Кстати! — вдруг резко остановилась Женевра и обратилась уже ко мне: — Там ваша гостья проснулась. Я мимо шла, слышала как ворочается.
— Ага, — я отложил ступку. — Надо бы кофе в постель сообразить.
— Я уже сделала, — с лёгкой улыбкой сказала Женевра. — Стоит на барной стойке.
— О как. А Петрович говорил, что ты… э-э-э, — тут я понял, что сейчас возможно ляпну лишнее, но раз уж сказал «А», говори «Б». — Что ты готовить не умеешь.
— Готовить быть может и не умею, — на меня Женевра вовсе не обиделась, а вот на домового грозно покосилась. — А вот умение варить кофе у итальянцев в крови.
— Ладно, Маринарыч, — Петрович спрыгнул с тыквы. — Нам уже спать пора, — и плотоядно облизнулся на домовушку.
Я же пожелал нечисти спокойной ночи и пока не увидел ничего такого, о чём бы в последствии пожалел, вышел прочь с кухни. На барной стойке действительно дымилась чашечка эспрессо — крохотная, прям как «надо».
— Доброе утро, — улыбаясь, я заглянул в собственную комнату и обнаружил, что кареглазка хоть и проснулась, а с постели всё ещё не встала. Она сидела, поджав под себя ноги, и смотрела в окно, на утренний Дорсодуро.
— Доброе, — Джулия смущённо обернулась на меня. Волосы всклокоченные, лицо чуть мятое… милота!
— Прошу, — я поставил кофе на прикроватную тумбочку.
— Артуро, я… я очень смутно помню вчерашний день.
— Так понятное дело, — улыбнулся я. — Ты же в обморок упала. Я отнёс тебя до гондолы, а потом привёз сюда. Не беспокойся! Сеньоре Паоло тоже предложил остаться, но она отказалась и дала тебе благословение на ночёвку.
Внимательно слушая, кареглазка сделала небольшой глоток кофе и тут вдруг подпрыгнула на постели.
— Артуро! Вчера ты дал клятву! Перед Венецией! Ты совсем…
— Совсем, — кивнул я и прислонил палец к губам девушки, заставив её замолчать.
Та потешно скосила глаза, глядя на него. А я сел рядом, наклонился к ней и…
— Я ещё зубы не чистила!
…и поцеловал. На этот раз сам. Девушка было дело попыталась отстраниться, но уже через секунду весь её протест сошёл на нет. Одна рука обвила мою шею, а другая вцепилась в волосы. Поцелуй — признание. Поцелуй — утверждение. Поцелуй — закрепление намерений. Слишком долгий, чтобы этого не понять. Слишком долгий, слишком честный, слишком правильный и слишком… задумчивый? Мы как будто о чём-то молча договаривались, без слов, на языке прикосновений и дыхания.
А когда поцелуй наконец-то закончился,