Играл на гитаре, скабрезно шутил и то и дело ненавязчиво давал мне понять, что он ещё ого-го в постели. Ну вот скажите, что это за парад? Самореклама, приглашение в койку или типичная атмосфера в кругу старых добрых эстонских друзей? Тармо только посмеивался и поглаживал руками свою приятную бороду. Вилма и бровью не повела, короче, в очередной раз неловко чувствовала себя только я.
Бросаю на своего друга недоумевающий взгляд и спрашиваю: “ А Вилма не обижается, что ее бойфренд тут так вульгарно флиртует?”
В ответ элегантным жестом Тармо поправил свою широкополую шляпу, добродушно улыбнулся и коротко добавил: " А вы, дорогая, оказывается, идеалистка!"
Под занавес странной дружеской посиделки Вилма бережно увела пьяного бойфренда спать. Ни тебе раздражения, ни тени недовольства. Она его буквально унесла на себе, с той же блаженной скандинавской улыбкой, которую на весь мир прославила Ингеборга Дапкунайте.
Интересно, эстонские мужики понимают, как им подфартило родиться именно в этой стране? В общем, из приятных впечатлений на Кихну была только отменная свежая камбала и диковинная суровая красота местного ландшафта. Остров со всех сторон почти круглосуточно овевался порывистыми ветрами, и стебли диких лиловых орхидей красиво колыхались в неповторимом танце. Эстония так и запечатлелась в моей голове, как открытка: цветами редкой красоты на фоне бунтующих волн Балтики.
На следующий день Тармо увез меня в настоящий прибалтийский рай. Город Пярну встретил нас бархатным солнцем и неповторимой атмосферой дольче виты прибалтийского Лазурного берега.
Мы провели выходные в красивом отеле, больше похожем на дворец, где на завтрак подавали шампанское и черную икру. В этот царский колорит я со своими шелками в пол и высокими прическами вписалась идеально. Мне отчаянно хотелось, чтобы Тармо влюбился в меня. Но чем глубже я в нем утопала, тем стремительнее он от меня отдалялся. В постели мой ловелас был виртуозен, вне ее – учтив и щедр, но вся эта парадная мишура не могла прикрыть очевидного факта: наш праздник медленно подходил к концу. Тармо просто становилось скучно. Его избалованное эго жаждало новых красок и новых лиц.
Последним пунктом нашей программы была Рига, где я решила во что бы то ни стало добавить хмеля в наш увядающий роман. Мне самой было любопытно, смогу ли я его удивить. Если бы за фильмы в стиле трех иксов давали “Оскара”, то бьюсь об заклад, за рижские ночи я получила бы статуэтки сразу в нескольких номинациях, включая сценический образ.
Мой друг был приятно шокирован и даже зачем-то признался, что "снова влюблен", но, давайте будем откровенны, такая амплитуда и нечеловеческие усилия для поддержания тонуса в любви износили бы меня за считанные месяцы. Прекрасно понимая, что наша связь обречена, я зачем-то продолжала цепляться за иллюзорную надежду обеими руками.
“ Я могу быть верен тебе полгода максимум,” – как будто извиняясь за столь короткий срок, сообщил мне в последний наш вечер Тармо. Он ведь всегда и со всеми был честным, помните? И хотел-то от меня, как выяснилось, всего ничего: вкусно есть, сладко спать, ну и, по возможности, помощь в организации выходов на инвесторов из России.
Будь я другой, я, не раздумывая, согласилась бы. А что тут такого? Подумаешь, ну не будет любви до гроба, зато яркий досуг и дивиденды от сделок обеспечены. Но я старомодная дура, друзья, вот и всё. Мне нужен один-единственный старомодный дурак.
Это удивительно, но тогда в Прибалтике мне казалось, что я люблю Тармо самой большой и глубокой любовью. Однако, удалившись на расстояние, я неприлично быстро его забыла и вспоминаю теперь только яркие фейерверки бразильского карнавала, который этот бесподобно красивый эстонец устроил для меня на прохладных берегах Балтики.
Глава XI. Город Басков. История тирана, который прикидывался американцем.
Меня никогда не тянуло в Америку. Ни в моем дефицитном абсолютно на все детстве, когда большинство сверстников распирало от восторга при виде культовых американских "варенок" и жвачек "Love is…", ни в сознательной юности, большую часть которой все мои столичные подружки хотели переехать жить на Манхэттен.
Две из них позже все-таки уехали. Первой удалось перебраться красавице Маше, которая, кстати, в Москве значилась сначала самой любимой девушкой в большом модельном гареме одного известного олигарха, а позже – любимой женщиной одного известного и харизматичного политика. Он прилежно оплачивал Маше все счета, регулярно возил в Ниццу и Куршавель, приводил с ней уикэнды в депутатской квартире с видом на Кремль и, с её слов, был любителем футфетиша. По своему опыту жизни в развратной столице нашей родины, скажу, что футфетиш на фоне разношерстных предпочтений изощренной московской публики выглядел безобидным детским капризом. К тому же, Машкин любимый политик был красив, бесподобно умен, имел солидный вес в политических кругах и накачанный пресс, так что маленькая пикантная деталь про страсть к женским ступням никоим образом не умаляла его магнетической привлекательности.
Маша, кстати, тоже была далеко не дурой. Она свободно говорила на кембриджском английском, здорово разбиралась в моде и обладала фантастической волей. Всё это помогло ей поступить на фэшн-направление в престижный нью-йоркский университет и играючи раздобыть полную сумму на оплату обучения.
Мне казалось, что там в Нью-Йорке, Маша с присущей ей легкостью стряхнет с себя фейковую московскую мишуру и станет, например, хозяйкой классного модного бренда. Но она выбрала другой вариант и через год после старта учебы вышла замуж за обходительного американского миллиардера. Ему было шестьдесят пять, со стороны он казался душкой и, по заверениям самой Маши, просто боготворил её, но мне почему-то было немного жаль ее свободы, ее сияющей молодости и ее верности самой себе, ведь было очевидно, что полюбить всем сердцем этого миловидного дедушку она не могла. Впрочем, я ее не осуждала.
“У нас есть знакомый, Миша, классный парень! Он сейчас одинок, знаешь, я ему показала твое фото, он в восторге. Поговори с ним в скайпе, честное слово, он – золотой человек,” – сказала мне как-то Маша по телефону.
“Почему бы и нет", – подумала я, – “Хуже-то не будет”. В данном случае я ничем не рисковала. По отрывкам Машиных рассказов в моей голове собирался образ благородного и, главное, бескорыстного мужчины, которые, как известно,