Из четырех безобразных сцен надругательства над моих телом только одно я накликала как беду, сама на свою голову. Однажды на меня снизошел такой небывалый задор и генитальный зуд, что я даже вслух сказала по телефону одной своей подружке: “ Умираю, как хочу секса!”. И секс не заставил себя долго ждать. В тот вечер я пошла на свидание с одним знакомым симпатичным парнем, но внезапно обнаружилось, что он неприятно пахнет. Мне не захотелось его объятий. Извинившись, я вышла из квартиры несостоявшегося любовника и пошла ловить попутку, чтобы добраться домой.
В те годы такси было очень дорогим удовольствием, никто в два счета не заказывал его по телефону. Добраться до дома поздним вечером можно было только на случайном авто, что само по себе было лотереей. Усевшись в первый притормозивший автомобиль, я даже не заметила как мы двадцать минут спустя оказались в безлюдной промзоне. Думаю, в деталях описывать то, что случилось дальше нет смысла. На этот раз я сама дал себе слово, что больше со мной подобного не произойдет и попутно обесценила свои чувства. Возможно, потому что лимиту переживаний внутри наступил предел.
“Подумаешь, это же был просто секс, сунул – вынул, от этого еще никто не умер, и я переживу!”
У меня получилось забыть о насилии на много лет. В мои молодые годы никто не слышал про психотерапию. Шанс разгрести дремучие завалы похороненных внутри чувств появился многим позже. Тогда я не на шутку увлеклась психотерапевтическим процессом, пробуя собрать себя заново на расстановках по системе Берта Хеллингера, на сеансах тета-хилинга, гипнозе, классической гештальт-терапии и психосоматики. Так, аккуратно прикасаясь к каждому шраму на своей израненной душе, я вспоминала в деталях, как именно он мне достался. В итоге я сильно удивилась, что до сих пор не сдохла от боли. Это было без преувеличения слишком много для одного человека.
В двадцать девять стопы моих обеих ног были деформированы и уродливы настолько, что врачи пророчили мне ортопедическую катастрофу. Официально диагноз звучал как генетический hallux valgus, но лично я считала, что генетика тут не при чем. Мои ноги просто отказывались нести дальше непосильный груз пережитого. Оставалось только крошить ступни и собирать заново. На сложную операцию с долгим периодом восстановления я приехала из Москвы в Тюмень.
Помню, как лежала на операционном столе с частичной анестезией и все происходящее вокруг напоминало мне будничный день в столярной мастерской. Вооружившись молотком и пилой, вдребезги ломая в моих костях то, что мешало мне идти дальше, два авторитетных хирурга несколько часов подряд делали мне новые ноги.
После операции вокруг каждой моей стопы было столько торчащих металлических прутьев, что вся конструкция целиком напоминала космическую станцию. Мне сказали, что это ненадолго. На деле я могла передвигаться исключительно ползком долгих четыре месяца. И это не преувеличение, я в буквальном смысле изо дня в день приползала на коленях в туалет и на кухню к столу. Еще шесть, неуверенно стоя на новых ногах и испытывая жгучую боль, я самостоятельно могла пройти не больше двухсот метров. Я вернулась в Москву, чтобы понять, что этот бешеный город мне больше не по силам. Мне предстояло начать все с нуля в нелюбимой Тюмени, куда я приехала, как калека с войны, с немощными ногами и утраченной верой в лучшее.
Шаг за шагом я училась заново идти своим путем. Телевидение больше меня не интересовало, за десять лет практики я выдохлась в этой профессии. Я попробовала свои силы в журналах, но ничего кроме нарядной мишуры там не нашла. Позже я зачем-то пошла в шумный офис большой нефтяной компании и там, среди сложно сконструированных интриг и непрекращающегося чемпионата человеческой подлости, начала отчаянно скучать по большому красивому смыслу.
Я пошла работать к врачам за смешные деньги с весьма смутными перспективами карьерного роста. Однако, была уверена, что все не зря. В стенах крупного медицинского центра хирурги изо дня в день спасали человеческие жизни. Меня это не на шутку вдохновляло. Я горела новым смыслом и вложила в авторский проект весь свой могучий потенциал. Но дело было не только в профессиональной мотивации. На большую пиар-кампанию во славу технологической мощи отечественной медицины, меня вдохновил один именитый хирург.
Его звали Владимиром Владимировичем и поначалу я сама себе запретила ему симпатизировать.
Он был статным, умным, красивым, блестяще образованным и магнетически привлекательным человеком. Хорошо в нем было абсолютно все, начиная от формы рук и заканчивая блестящим чувством юмора. Как говорят в народе, бабы писались при виде него кипятком, но он был безнадежно женат. И еще более безнадежно предан своему призванию.
“Нет-нет, мне такого добра не надо. Я сейчас влюблюсь в него и буду страдать у окна, пока он будет ездить с докладами по миру, а в выходные дни воспитывать четверых отпрысков.” – решила я.
У меня почти получилось уговорить себя на профессиональный нейтралитет на пару месяцев. Мне кажется, Владимира Владимировича это раззадорило. Мы часто сталкивались с ним на мероприятиях, мне приходилось брать у него интервью. Иногда мы мельком виделись с ним в красивых операционных. И он флиртовал со мной с явным азартом при каждой удобной возможности. Именитый хирург отпускал в мой адрес изысканные комплименты, пронзительно смотрел мне в глаза и элегантно шутил. Иногда он даже немного сексуализировал обстановку, но делал это с таким шармом, что меня тянуло к нему как магнитом. Владимир Владимирович был, безусловно, грандиозным профессионалом и очень привлекательным мужчиной, что вскоре не оставило мне шанса отсидеться в сторонке. Я влюбилась в него как девчонка.
Окно его кабинета располагалось напротив моего. Каждый день, когда в нем загорался свет, он автоматически освещал и мое сердце. Я замирала от звуков его голоса в больничных коридорах и терпеливо ждала, когда же он сделает решительный шаг навстречу. Но он флиртовал, по-прежнему пронзительно смотрел мне в глаза и…ничего не предпринимал.
Как-то раз мы случайно столкнулись в пустом коридоре клиники. Я открывала дверь своего кабинета, стоя к нему спиной. Мне даже не пришлось оборачиваться, его присутствие я чуяла за версту, как кошка. Мое влечение к нему было маниакальным. Причем, я кожей ощущала, что этот статный