Однажды, не выдержав накала собственных эмоций, я даже решила подсунуть записку со стихами под его дверь. Ей-Богу, как школьница. В этих строчках было что-то очень трогательное об обоюдной тоске несвободных любовников. На счастье, я быстро отказалась от этой затеи. Он мог отшутиться, поднять меня на смех, в конце концов, проигнорировать мое письмо. Его равнодушия я боялась даже сильнее, чем публичного позора. Словом, мне ничего не оставалось, как употребить весь запал нереализованного чувства на развитие пиар-кампании в его честь. Впервые в жизни я посвятила проект конкретному мужчине. Это было восхитительно.
Компания отгремела с феноменальным для области успехом. Нас поздравляли чиновники, журналисты и коллеги-врачи. Владимир Владимирович сам явился ко мне с заготовкой хвалебной речи. Я слушала его красивый баритон, смотрела на его точеный рот, мужественную челюсть и думала:
“Да етиж твою мать, поцелуй уже меня, схвати за задницу, закрой долбанную дверь на ключ и возьми меня, наконец!”
Но все как всегда закончилось уважительным расшаркиванием в лучших традициях делового этикета. Я молча выслушала монолог и отблагодарила его дежурной улыбкой. На этом все. Конец драмы. Для меня пришло время выдохнуть.
Главный герой моего амбициозного проекта не спешил делать шаг навстречу. Я же томиться в бесконечном ожидании больше не могла, оно меня испепеляло. Той же ночью мне приснился сон, в котором я убирала тарелки с нашего с ним общего стола. Наш праздник, очевидно, подошел к концу. Вскоре его перевели в другой город на более высокую должность. Последний раз мы встретились на торжестве в честь дня медицинского работника.
В роскошном дворце бракосочетаний, где проходил праздник, мы снова столкнулись в пустом коридоре как будто невзначай. Я замерла в полуметре от него, стараясь не приближаться во избежание импульсивных порывов.
“Елена, я хотел сказать вам…вы очень красивая женщина.”
“ Благодарю вас, Владимир Владимирович. Вы уже уходите?”
“К сожалению, мне пора.”
Я вышла на улицу подышать и поймала его фирменный пронзительный взгляд. Садясь в машину, он на минуту остановился и почтительно склонил голову, будто снимая передо мной шляпу. Этот жест был лаконичным и исполненным загадочного смысла. Что это все значило целиком, от его первой улыбки и до прощального поклона, для меня до сих пор остается загадкой.
Возможно, я нарисовала взаимное притяжение яркими красками богатой палитры своего воображения? Понятия не имею, был ли он когда-нибудь в меня влюблен. Одно могу сказать наверняка, этот удивительный и большой человек возродил меня за полгода как женщину и как профессионала. Я снова обрела себя, благодаря ему. Именно поэтому я храню в памяти эту историю иллюзорной близости как опыт счастливой любви, которой по факту так и не случилось.
Второй раз я вернулась в Тюмень в возрасте тридцати шести лет из эмиграции по банальной причине. Мне было необходимо сдать документы на рабочую визу в Ирландию. В идеале процесс должен был занять не больше месяца, однако, по факту я задержалась в Сибири на целых три. Моя квартира была сдана в аренду, так что остановиться я могла только в доме своей матери, который она делила со своим третьим по счету психопатом и моей старенькой бабушкой.
Третий супруг моей мамы, несомненно, был нарциссом и абьюзером, однако в те времена теория об этом расстройстве личности мало кому была известна. Так что в нашем узком семейном кругу он считался просто человеком с очень тяжелым характером. Его персональная токсичность годами отравляла в этом доме все и всех, пока, наконец, не вытравила из него окончательно всех друзей, хороших знакомых, близких и дальних родственников и даже детей.
Этот дом помнил все кошмарные сцены сатанинской злобы маминого супруга. Особенно те моменты, когда в него кто-то приезжал с визитом. Так, каждый раз в присутствии гостей чудовищный мамин муж находил причину, чтобы обматерить ее на глазах у всех. Причем, часто доставалось и бабушке, и мне, а также всем, кто имел наглость за нас заступиться. На заре травматичного третьего брака своей матери мне казалось, я смогу утихомирить этот гнев долгими рассудительными беседами, выражением сочувствия по поводу несчастливого детства и даже щедрой похвалой.
До отъезда в Европу я прожила в Тюмени шесть долгих лет, и все это время исполняла перед яростным отчимом такие психологические акробатические трюки, что со временем у меня начала болеть и спина, и душа. Последняя изнывала от сознательного молчания в ответ на оскорбления и необходимости целовать его в зад с растущей периодичностью. Делая все это исключительно в интересах своей матери, я кланялась Его императорскому величеству, передвигаясь по дому на цыпочках, чтобы, не дай Бог, не разбудить дремлющий вулкан нечеловеческой ненависти. Однако, становилось только хуже.
Мне следовало съехать из этого дома через неделю после приезда. Но ожидание разрешения на рабочую визу затянулось, я осталась по просьбе матери и очень быстро пожалела об этом.
Все началось со случайно закрытой двери. В тот вечер я закрыла ее на ключ, будучи уверенной, что все уже дома. Честное слово, он заколебал меня с этой дверью. То не закрыла вовремя, то закрыла невпопад, и так по кругу, пока не разгорится скандал. Рядом с абьюзером никогда не угадаешь, по какой причине рванет. В одном можно уверенным на все сто, что канализационный слив его лютой ярости прорвет так или иначе. Как выяснилось, тем вечером мамин супруг копался в своем гараже и позже уткнулся носом в закрытую дверь на веранде дома. Что тут началось!
Ему, видите ли, пришлось пройти десять шагов до звонка за калиткой дома. Открыв дверь, я извинилась перед ним за недоразумение.
“Ты что, мразь, вообще ох..ела! Я тебе сейчас по еб..лу дам!”
Я пахала на этом гигантском подворье каждые выходные шесть лет подряд. Я драила в доме полы, мыла окна, а также полола, копала, поливала, красила и без устали мирила мать и ее мужа. Мы даже покупали вскладчину с сестрой путевки для них на курорт, дабы улучшить внутрисемейный климат. И за этот титанический труд и растраченные впустую нервные клетки я получила вот такую благодарность.
“Мам, ты как хочешь, а я прямо сейчас ухожу из этого дома со всеми вещами. У моей подруги пустует трешка,