“Я тоже пойду, мне это надоело. Не хочу больше с ним жить. Сейчас позову бабушку, пусть собирается.”
Мы наняли грузовик и с впечатляющей скоростью собрали большую часть вещей. У моей старшей сестры тогда пустовала новенькая просторная квартира, мы все вместе поехали туда.
“Все, надоело! С меня хватит! Меня эта драма больше не касается!” – произнося эти слова как мантру, я целый день с пламенной яростью драила привезенную из злосчастного дома посуду.
Один и тот же сценарий, как заезженная пластинка, проигрывался на моих глазах миллион раз подряд. Мамин муж придумывал поводы, чтобы оскорблять ее при людях. Или изобретал предлог, чтобы унижать мою бабушку или меня на глазах у нее. Каждый раз моя мама страдала от нанесенных им эмоциональных увечий и втягивала в драму меня.
Мне давно следовало дистанцироваться от этих отношений супругов, но я проживала эту боль как собственную, настраивала маму на разрыв, болела душой за исход этой нездоровой ситуации. А потом они втихушку мирились и насилие заходило на новый виток.
Я чувствовала себя обворованной. Они оба крали у меня самое ценное. Несколько лет подряд моя жизненная сила приносилась в жертву этому адовому котлу просто потому, что я из кожи вон лезла, чтобы быть хорошей дочерью.
“Мама, я люблю тебя, но ты истерзала мне душу. Я больше так не могу. Ты ведь никогда никуда не уйдешь и будешь дальше страдать, втаскивая меня в свою бесконечную трагедию.”
Мне хотелось сказать это вслух, но я не решилась. Я предпочла уехать настолько далеко от этой правды, насколько это было возможно. Я колесила по миру под разными предлогами, стараясь убежать из этих мучительных тисков. В сорок лет я поняла, что у меня не было проблем ни с одним мужиком матери. В гробу я видала их всех вместе взятых, за исключением разве что своего родного отца. Что до остальных мужей-сволочей, то дело было совсем не в них и даже не в том, что каждый новый был хлеще предыдущего. Все эти годы меня истязала родная мать, умело орудуя чувством вины, долга и крепким поводком нашей не разорванной пуповины.
Однажды, когда я еще верила в то, что мамин муж не совсем пропащий человек, вечером в ее отсутствие мы с отчимом пошли париться в бане. Оговорюсь, мы делали это тысячу раз, все было в рамках приличия. Однако, на этом сеансе парения меня ждало отвратительное исключение из правил. Ненасытный отчим в процессе начал стягивать с меня купальные трусы. Действовал он уверенно и одному Богу известно, чем бы это могло закончиться, если бы я не вылетела из этой бани как ошпаренная.
Я не спала и не ела три дня. Это было еще до отъезда в Европу и у меня была возможность остаться в спасительном одиночестве в своей квартире. Там, лежа в кровати на протяжении нескольких дней, я не могла собрать воедино своей растоптанной души. Я никогда не любила маминого мужа, но доверяла ему и не ожидала такого предательства. В те мучительные дни мне показалось, что я чувствую боль всех дочерей на земле, которых домогались отчимы.
Я долго не рассказывала об этом никому и даже ходила на консультацию к православному священнику. Батюшка посоветовал мне отмолчаться в тряпочку во благо счастливой семейной жизни моей матери. Однако, жить с этой болью мне было невыносимо, вскоре я призналась матери. Она была в шоке и плакала несколько дней. Я думала, что в финале этой трагедии мы обе выйдем из тьмы на свет, крепко держась за руки. Однако, мама предпочла обвинить в случившемся меня и выгородить своего мужа.
“Ты сама виновата. Тебе не следовало идти с ним в баню одной, он же мужчина!” – сказала она несколько дней спустя после признания.
Мне кажется, я до сих пор не могу ее за это простить.
Мама, мне больно, ты меня слышишь?
Мама, ты истязаешь меня.
Мне невыносимо в этом аду.
Эта ноша мне не по силам.
Я должна была сказать это маме, глядя в глаза. Но предпочла бежать от удушливой близости с ней, сломя голову. Я сбежала в Москву. Затем, много лет спустя, в Европу. И каждый раз возвращалась к исходной точке. Я вновь обнаруживала себя в эпицентре чужой драмы, не на своем месте. Я всегда любила и продолжаю любить свою мать, она много для меня сделала. Но также верно и то, что она была одним из моих палачей, вряд ли осознававшим пытки, на которые годами обрекала собственного ребенка.
Мама, я благодарна тебе за помощь. За твою заботу, за твое тепло, за твой труд быть матерью в таких непростых обстоятельствах, в которых тебе приходилось жить. За твою любовь, за поддержку и, конечно, за твои деньги. Ничего из этого я никогда тебе не верну. Я передам это дальше по родовому руслу в ручей жизненной силы своей дочери. Я выхожу из твоей драмы, не оборачиваясь, не переставая любить тебя. Я ухожу, чтобы, наконец, жить свою жизнь.
Я всегда верила в то, что дети сами выбирают своих родителей, исходя из кармической задачи в новом воплощении. На мой взгляд, это вносит целительное равновесие в любой, даже самый кошмарный сценарий детства и взросления. Однако, эта красивая теория не избавила меня от чувства вины по отношению к собственной дочери. Я выбрала для нее точно такого же отца, каким был мой. Мы обе – дочери психологических насильников, но в случае с Ханной есть одна существенная разница. Я вырвала ее из нарушенного климата в семье и это стало новой точкой отсчета.
Через три месяца после побега из Польши она снова захотела общаться с ровесниками. Моя Ханна вышла из раковины, в которой долго сидела, боясь привычной агрессии снаружи. Через полгода она перестала колотить ногами во сне по ночам. Год спустя, мой ребенок расцвел как королевский пион, пребывая в безмятежном покое каждого нового дня.
Я никогда не скажу дочери ни одного плохого слова про ее отца. Она любит его, невзирая ни на что. Мне ли не знать, из чего соткана эта химия. Я хочу, чтобы она росла на безопасной дистанции от насилия, моих отношений с ее отцом, равно как и от всех моих драм с кем бы то ни было. Я хочу, чтобы она была маленькой девочкой