— Так уж и пропаду, — хмыкнула.
— Верно говорят, ума нет, так и не пришьешь. Раска, бедовая, раздумай. Смерти ищешь? — брови гнул сердито.
— Ладно, — сдалась, зная, что правый Хельги. — Подожду.
— Не веришь мне? — Тихий смотрел хмуро, во взоре пламя занималось. — Чтоб знала ты, через тебя я жив. Пока думал, что сгорела, себя казнил. Раска, какая б ни была, но ты моя ближница. Оберегать стану, как сестру, пока дышу. Вот тебе слово Хельги Тихого.
Раска открыла рот говорить, да замялась. Чуяла, от сердца дает зарок, с того и сама правду молвила:
— Олег, поверю. Ты ж вернулся, как и сулил. Стало быть, дорога́тебе, — в глазах слезы закипели, но не пролились: Раска давно уж плакать перестала, знала, что мокрядь делу помеха, а не подспорье.
— Жди тогда, татева дочка, — ухмыльнулся глумливо. — Раска, вешенские говорили, что пригожая ты. Врали, поди? Мордаха у тебя, аж смотреть боязно. Чем мазала?
— Глиной, — хохотнула. — Свекровь насоветовала.
— Свекровь, значит. Вместе бежали?
— Нет. В лесу разошлись.
— Ладно, до Новограда далече, еще наговоримся. Тише тут будь, схоронись.
— Олег, погоди, — полезла за пазуху достала резану. — Возьми на торгу суму кожаную, да побольше.
— Спрячь, глупая. Принесу тебе суму. И вот еще, Раска, зови меня Хельги. Рано пока Шелепом объявляться. Разумела?
— Ладно, — кивнула. — Но и ты уж перестань мне указывать. Ты как свёкор мой — сюда ходи, сюда садись. Не за тем из дому бежала.
— Вон как, — хмыкнул. — Добро, но тогда уж не чуди.
И пошел меж сосенок, а вскоре и скрылся из виду.
Раска обождала малое время, прошлась туда-сюда, а когда разумела, что одна, скинула надоевший кожух и тяжелый горб.
— Велес, снова благо тебе. Прими не побрезгуй, — взяла из котомки снеди и пошла в темень лесную*.
Там выбрала низинку, походила противсолонь*, славя скотьего бога, да и оставила под кустом требу свою немудреную.
Потом уж на светлом бережку скинула старую поневу и в одной рубахе вошла в воду. Студеная быстрая река приняла ее радостно: не сволокла течением, не обрызгала против воли. Покачала на малой ласковой волне, подарила песочка белого, каким Раска терлась долгонько, смывая дорожную пыль и грязь.
Костерок запалила наскоро: обсушиться, косы сметать. Согрела ножки, помыла поршни, надела чистого, какое сыскала в тюке на горбу. Кожух грязный вытрясла, свернула про запас. Расправила поневу ненадеванную, полюбовалась вышивкой на рукавах новой рубахи: узор вдовий сама выводила перед зимой, ровно через седмицу после смерти мужа.
Котомку перетрясла, снеди, какой осталось, съела, а вот с серебром заминка случилась: Хельги-то поверила, но с опаской, с того увязала ногаты поплотнее, спрятала в мешок на самое донышко. Гребень убрала, рубаху, в какой купалась, высушила, и тоже прибрала. Потом уж и села дожидаться сумерок, а вместе с ними и Хельги Тихого.
От автора:
Темень лесную — светлых богов славили днем при свете солнца, темных — ночью или в тени. Велес — главный славянский бог земли, воды, скота и подземного мира. Подземный мир — темный.
Противсолонь — против часовой стрелки или против хода солнца от востока к западу. Посолонь — по часовой стрелке или по ходу солнца от востока к западу
Глава 5
— Ньял, вернусь вборзе, — Хельги сбежал по сходням. — Не один.
— Твой гость — мой гость, — высокий варяг улыбался. — Хельги, тут по течению видал ладью, на боковине знак Хороброго. Ты понял?
— Где? — Тихий остановился, нахмурился.
— У Осок. В протоке встали, как псы попрятались. Покрыли позором Хороброго. Хельги, а этот Водим смелый был. Молодой совсем, а не испугался пойти против Рюрика.
— Смелый, а псы его — трусливые.
— Ладно, иди. У тебя лицо счастливое, и я рад. Гость будет хороший? — Ньял достал из-за пояса сухарь и разгрыз. — Словенский хлеб кислый*. Мне нравится.
— Гость хороший, но ты Ньял на него сильно-то не гляди. Обижусь.
— Хельги, ты приведешь женщину? Красивая? Твоя? — Ньял шагнул было за другом.
— Раска, — только и сказал Хельги.
От Ньяла не скрывал ничего: тот все знал и об Раске, и об вороге кровном — Буеславе. И сам варяг крепко верил Тихому, своему давнему побратиму.
— Твой большой Звяга шепнул мне, что сгорела. Жива? Я опять рад за тебя! Надо бы эля выкатить!
— Выкачу, — Хельги махнул рукой и пошагал по светлым сумеркам.
На торгу потолкался в рядах, прихватил для Раски суму, теплую одежку из пестряди* да с подбивкой. Потом дворами да к леску, а там уж выискал бережок, на котором оставил ясноглазую.
Спускался к воде, улыбку давил. Радовался, что уцелела девчонка и норовом окрепла. Благо дарил Перуну, что свел их на пыльной дороге в одном обозе, что толкнул его пойти за горбуньей, вызнать, что за нежить прячется под старым кожухом.
Свернул за сосенки и встал как вкопанный. На бережку девицу увидал: уная, двукосая, ладная. Понева тугая на ней, рубаха белая шитая, косы долгие и толстые, на лбу бабье очелье — широкое и нарядное.
— Раска? — и суму обронил.
Она обернулась, брови свела к переносью, опалила взглядом — глаза ясные, а прожгло насквозь.
— Чего так долго? — руки в бока уперла, едва ногой не топала.
— Пришел же, чего ругаешься? — Хельги раздумал малый миг, а потом улыбнулся шире некуда. — Раска, тебя не узнать.
И наново глядел на пригожую. Еще десяток зим тому знал, что не похожа ни на кого, а нынче — сам увидал. Лик тонкий, брови ровные и темные, сама до того ладная, хоть руки прячь: хочешь, не хочешь, а протянешь обнять и приласкать. Не так, чтоб красавица из первых, но манкая до тряских коленок.
— Чего глядишь? — нахмурилась. — Дыру прожжешь.
— Как не глядеть? Выросла ты. Красивая, — Хельги подобрал суму и подошел ближе.
Лоб у Раски гладкий, грудь высокая, стан тонкий. Тихий разумел, что вздумай он обнять так в две ладони бы и обхватил.
— Хельги, бесстыжие твои глаза. Чего уставился? — подалась от него, не иначе, опасалась.
— Сердитая ты, неласковая. Думал, горб скинешь, подобреешь. Ан нет, промахнулся, — Хельги скалился, потешался. — Держи, вздень на себя. Чуть стемнеет, и пойдем. Раска, по светлу не поведу, либо скрадут, либо узнают. Тебя однова увидишь, уж не забудешь.
— Сладко