Она оправила завиток, какой выбился из косы и присела рядом. Голову склонила низко, будто виной ее придавило. Послед заговорила, да так, что у Ньяла морозец по хребту прошелся, а внутри огнем полыхнуло:
— Половину живи я любви не ведала, а другую половину — чую ее и в себе, и в иных. Ньял, горит в тебе, а я тому виной. Думал, не увижу? Думал, не угадаю? Не знала, что так присох ко мне. Что сказать тебе? Что ответить? Чем унять? Такого не изживешь. Однова ты сказал, хочешь, чтоб я тебя помнила, а ты обо мне позабыл. Так я помню, а ты вот не сдюжил, — поглядела на него, да ярко, да со слезой. — Благо тебе, Ньялушка.
— Раска, тебе благо, — отозвался, да горько, хрипло. — Наверно у меня такая судьба. И я не хочу, чтобы ты себя винила. Временами и я бываю счастлив. Влада меня любит, а я ее берегу. Сыновья радуют, дочка — тоже. Правда, я всегда хотел узнать, что было бы, если бы ты ушла со мной.
— Была б как ты, — вздохнула. — Тебя бы берегла, а любила Хельги. Боги сжалились, избавили от такой участи. Больно тебе?
— Нет, — соврал, но опомнился: — Да.
— Ньял… — утерла слезу.
— Раска, я точно знаю, что всякая любовь живет надеждой. И вот что скажу — когда дети вырастут, когда станут жить своей жизнью, я вернусь и заберу тебя. Увезу на кнорре и покажу много разных мест. Может, Влада не рассердится на меня за вторую жену, а Хельги не обидится. Он и так уже очень долго с тобой. — Ньял улыбнулся глупому своему посулу.
Она сморгнула раз, другой, а потом засмеялась:
— Убьет ведь.
— Зато мы погибнем вместе, красивая Раска, — варяг потешно поиграл бровями. — Если я успею, то спою тебе песнь перед смертью. Ты будешь рада.
Миг спустя, уж хохотали обое, тем, видно, и подманили Тихого:
— Эва как, — нахмурился. — Чую, не к добру смех. Ньялка, ты б отодвинулся от жены моей. Дюже веселый стал.
— Знаешь, а я, правда, повеселел. И мне стало совсем хорошо, когда я увидел, какой ты злой, — варяг подначивал.
Неведомо, чем бы кончился тот разговор шутейный, но во двор влезли Берси с Бориской: морды не так, чтоб добрые, кулаки — не разбитые. За ними уныло плелся вихрастый Глебка.
— Что так рано? — Раска качнулась к парням.
— Стыка не случилось, — вздохнул сын Тихого. — Мы встали супротив Первака и Вячка, так они и поникли. Чай, помнят, кто о прошлом лете им навалял.
Берси молчал, но оглядывался, а приметив Ярину, выпрямился и приосанился. С того Ньял хмыкнул, а Хельги пригладил низко соскобленную бороду. Послед переглянулись обое, но слов кидать не стали.
От Тихих шли уж в ночи: буйно цвела черемуха, сыпала цветки, укрывала землю белым. Ньял остановился средь улицы, вдохнул дурмана весеннего и обратился к сыну:
— Берси, я буду просить Хельги, чтобы он посадил сына на ладью этим летом. А тебя оставлю вместе с ним. Ты стал совсем взрослый, ты уже готов жить один. Осенью я подарю тебе кнорр, и ты сможешь ходить в Новоград, когда захочешь.
Отрок замер, потом задумался, но не смолчал:
— Почему?
Ньял знал повадку сына: хмур, немногословен, разумен. Потому и не обиделся на скупые его слова, ответил от сердца и без вранья:
— Если тебе нравится девушка, нужно забирать ее себе. Промедлишь, явится какой-нибудь проворный и уведет ее. Для этого нужно быть рядом с ней, а не далеко за морями. Ты понял меня, сын?
А Берси удивил отца, едва ли не впервой: улыбнулся шире некуда, высверкнул взором:
— Я буду рядом с ней. И мне все равно, сколько проворных нужно будет убить, — и сжал рукоять меча.
Ньял покачал головой, удивляясь сыну, но и позавидовал ему. Послед снова оглядел куст черемухи и высказал:
— Ты молодец. Но и я буду молодец. А вдруг когда-нибудь…