— Новоград, отец, — Берси вернулся, указал рукой на крепость, какая виделась неприступной.
Ньял и сам поднялся, встал рядом с сыном, оглядывая широчайший торг, стены града и ворота, через которые широкой рекой тянулись телеги, шли люди. В который раз подивился Рюрику, взявшему под свою руку и Новгород, и Белоозеро, и Изборск, послед — Ростов, Муром да Полоцк. Варяг уважал князя с Рарогом на доспехе, зная, как непросто далось тому великое дело. Русичей почитали ныне силой, на какую надо было оглядываться с опаской.
— Пришли, — Ньял опустил широкую ладонь на плечо Берси и сжал, будто хотел сил набраться. Сын не поморщился, обернулся на отца, согрел взором: глаза ясные, яркие — материны.
Кинули сходни еще до полудня; Ньял велел своим людям товар носить, оставил за старшого сына толстого Уве и повел Берси к родственникам.
Сечкины встретили их приветливо: во влазню свели, за стол усадили, накормили от пуза. Послед на подворье явился Хельги и обрадовался крепко:
— Ньял, сук тебе в дышло, — обнимал. — Как перезимовали? Видал, ныне вода невысока в Волхове. Дошел легко?
— Вижу, ты в здравии, — Ньял оглядел Новоградского сотника, порадовался и силе его, и тому, что не поддался времени, сберег и взор моложавый, и стать.
— Так и ты не сомлел, — Хельги стукнул друга по плечу. — К себе звать не стану, все одно, не пойдешь. Так на кнорр веди, помню, сулил медовухи стоялой.
Ньял помолчал, глядя в глаза Тихого, а послед высказал негромко:
— Почему не пойду? Позови еще раз.
— Эва как, — Хельги обжог взором. — Надумал, все ж. Давно ждал, друже. Терпения тебе не занимать.
С тех слов Ньял замер, разумев, что Тихий знает о многом, и о многом догадывается.
— Берси возьми с собой. Мой Бориска с прошлого лета о нем помнит. Задружились, то славно.
Варяг не нашелся с ответом, кивнул и поманил за собой сына. Так и пошли: Хельги с Ньялом впереди, позади — высокий Берси.
У ворот подворья варяг будто споткнулся и встал столбом: ни вперед двинутся, ни назад повернуть. То приметил Хельги, стукнул крепкой рукой по плечу, а послед обернулся на отрока:
— Заходи, я Бориса кликну, — потянул Берси за собой. — Бориска! Гостей встречай! Раска, выйди, обрадуешься!
Пока Ньял кулаки сжимал, пока вспоминал, как дышать, на крыльцо вышла она, ясноглазая. Лучше б варяг не смотрел, лучше б не вовсе не приходил…
Раску годы пощадили: тонкая, стройная, с гладким ликом и золотыми косами. Стояла прямо, спины не гнула. А увидала северянина, так замерла, брови изогнула горестно, а через миг уж бежала к нему:
— Ньялушка, хороший мой, — на грудь бросилась. — Пришел. Ждала тебя. Что ж так долго?
Ньял не думал, обнял и к себе прижал, накинул широкую ладонь на теплый ее затылок, приласкал шелковые косы. Стоял, не дыша, чуял, как счастьем укутало.
— Здравствуй, красивая Раска, — голоса своего не узнал. — Скучал, — запнулся, — по твоему кислому хлебу.
— Спеку, — шептала. — Сухарей сушу всякий раз. Думаю, придешь, угощу.
— Помнишь. Я рад, — чуял варяг, что отпустить надо чужую жену, да руки не слушались. — Не знал, что ждешь меня.
— Как не ждать, — подняла к нему личико. — Всегда жду. Помню. Две зимы тому Влада заходила, а ты не пришел.
Смолчал северянин, ответить не смог. Обнимал Раску крепко, да не думал ни о чем.
— Прилип? — Хельги подошел, как почуял: брови свел к переносью, глядел не так, что добро. — Раска, скажи на стол метать. Глеба зови и Яринку.
Пришлось отпустить ясноглазую, да спрятать руки за спину. На Хельги и глядеть не хотелось: издалека было видно, что недобр, зол.
— Ой, да мигом я! — Раска обернулась проворно и побежала за угол богатейшей хоромины.
— Пойдем, друже, — Тихий, видно, унялся. — Присядем покамест. Тем летом Раска лавку под окнами поставила, хорошо на ней сидится.
Пришлось идти, да то далось тяжко: ноги не слушались, руки — и того хуже. Но дошел как-то, присел рядом с Хельги, обрадовался, что Берси с Бориской говорили громко, вот то и отвлекло от дурных думок.
— Будущим годом отец на ладью обещал посадить, — высокий и статный Бориска ухватился за опояску. — Сам-один пойду. Тебя-то скоро отпустят?
— Скоро, — кивнул Берси. — Если не отпустят, я сам уйду.
— Добро. Вместе пойдем. Иль не обрадуешься?
— Обрадуюсь, — хмурый северянин подарил словенину скупую улыбку. — Ты не дурак.
— Да и ты не дурень, — Бориска хлопнул приятеля по плечу. — Смурной только, да оно к лучшему. Зубоскалов полно, а толку от них никакого.
В тот миг на подворье показалась девица-подлетка: красивая, тонкая, долгокосая. Взгляд робкий, глаза — ясные. Оглядела гостей, потупилась, но шагнула ближе:
— Здравы будьте, — сказала тихо.
Хельги пнул локтем Ньяла:
— Дочка. Со вторым Глебкой близные. Вот она у нас тихая, другие — заполошные. Раска говорит, в ее мать пошла.
А Ньял глядел на сына, склонив голову к плечу. Показалось, что Берси удивился, а если правду молвить, так и вовсе обомлел. Послед опомнился будто, выпрямился и ухватился за опосяку. Но глаз с Ярины не спускал, словно на диво какое смотрел.
— Явилась, — Борис хохотнул. — Опять к тетке Уладе бегала? Чуда хотела узреть?
Ярина голову опустила низко, румянцем залилась, и то не укрылось от Ньяла, да, видно, и от Берси; парень положил ладонь на рукоять меча, упредил Бориску.
— Эва как, — сын Тихого оглядел молодого варяга и хмыкнул глумливо. — Защищать ее принялся?
Девица и вовсе красная сделалась, а вот Берси глазом не моргнул:
— Ты брат, так почему смеешься над ней?
— Расщебетался, — Борис и бровью не повел. — Ты еще грудь колесом выгни, я навовсе сомлею от страха. Берси, айда на реку? Там на кулаках дерутся.
Молодой варяг задумался, но ладонь в рукояти меча снял, послед покосился на Ярину и кивнул:
— Пойдем.
— Ступайте, шуму от вас, — Хельги хохотнул. — Бориска, тише будь. Зубы береги.
Из дома показался подлеток, проворно соскочил с приступок и кинулся за парнями:
— Здрав будь, дядька Ньял, — протараторил. — Бать, я на реку! — и задал стрекоча.
— Глебка! — Раска вышла на крыльцо. — Куда понесло? Пришибут!
— Погоди, — Хельги унял жену. — Пусть поглядит. То на пользу. Присядь, отдохни. Захлопоталась. А я вот с Яринкой схожу, посмотрю, как там каурый. Буян говорил, второго дня захромал.
Ньял видел, как нелегко дались Тихому те слова: смотрел вослед другу, видел — идет трудно, оборачивается, взором темнеет.
— Ньялушка, сухарей-то, — Раска поднесла мису, поставила на лавку. — Оголодал? Велю рыби печь. Иль мяса вяленого. В дом зайдешь?
— Тут хорошо дышится. Сухарей хватит, — варяг взял один и разгрыз хрустко. — Вкусные.