Тихий открыл уж рот сказать, что права она, да смолчал. Заулыбался счастливо:
— Верно, красавица. Об одном прошу, когда я примусь творить нелепие, ты уж ножом не грози. Сама сказала, от мертвых детишки не родятся.
— Болтун, — подняла к нему личико румяное.
— Какой ни есть, а все одно, люб тебе. А ты мне по сердцу, сварливая. Нож давай, видел поутру, как в поршень его спрятала. Раска, ужель не веришь, что смогу тебя защитить? Почто его с собой таскаешь? Меня мало?
Ждал, что спорить начнет, а она — нет: молча вытянула острого из обувки и протянула Хельги. Тот, не долго думая, размахнулся и закинул ножик в реку:
— Раска, забудь. Горе кончилось, иное грядет. Разве нам с тобой счастья не отмеряно? Разве мало бед пережили? И все порознь, каждый свое. Теперь вместе, а то богам угодно. Ай не так? По сию пору удивляюсь, почто на нас взор обратили. Велес с тобой уговариваться принялся, мне Златоусый сам слов кидал. Чую, неспроста. Как мыслишь, откроется нам их промысел?
— А чего ж им на нас не глядеть? — уница затрепыхалась. — Ты вой, каких поискать. Гордость Перунова! Да и я торгашка не из последних. Чай, знают, кого милостью дарить, а от кого отворотиться. Чего глядишь? Не так что ль?
— Эва как. Гляди не лопни от хвастовства, — Тихий засмеялся. — Может, правая ты, может — нет. Иль любят нас, иль потешаются от скуки. Лишь бы нам на пользу. Ай не так, торгашка?
Обнял крепко жену и поцелуем подарил, принял ответ ее жаркий и рад стал.
Отмель, где остался с Раской на счастливую седмицу, Хельги помнил долгонько. Не дни прожил, а целую живь и ту, в какой не была места ни злу, ни печали.
От автора:
Кукушку хоронить — обряд свадьбы для невесты называли похоронами кукушки. Умирала девушка и рождалась женщина. Поэтому невесту вели к волхву под платком и в молчании.
Осудили — перед и во время обряда не пили хмельного. Таинство обряда было священным.
Танок — танец, когда держаться за руки и идут либо по кругу, либо лентой.
На лавку укладывать — по обряду родственники укаладывали молодых на лавку в брачную ночь.
Эпилог
Пятнадцать лет спустя
— Берси, я не хочу тебя ругать, но должен, — Ньял навис над сыном, изогнул бровь. — Почему ты не простился с матерью? И почему обидел Гуди? Он твой брат, он младше, его нужно защищать, а не обижать. Я бы бросил тебя с кнорра в реку, но Инга заплачет. А я обещал, что моя дочь не узнает слез.
— Это между нами, — отрок нахмурился, и в том увидел Ньял облик Влады: та тоже красиво изгибала брови, когда сердилась.
Правду сказать, Ньял старался не злить жену: редким случаем выговаривал ей, послушно оставался дома, когда она просила, и никогда не возвращался из похода с пустыми руками. В его торпе, какой стоял на высоком каменистом берегу, все завидовали жене Лабриса: бус, одежек, меха — бесчетно. А сам Ньял прослыл добрым мужем и заботливым отцом.
— Гуди виноват? — варяг присел и указал сыну место подле. — Чем?
— Я уже сказал, это наше дело, — Берси нахохлился и отвернулся от отца.
— Но тогда мне придется ругать тебя, даже, если Гуди виноват.
— Ругай, — вздохнул парень, почесал макушку, на какой красовалась долгая русая коса.
— Ты не хочешь выдавать брата? Это правильно. Но я должен знать, хотя бы для того, чтобы дать тебе совет.
Берси промолчал, встал и пошел прочь. Ньял же, глядя вслед, улыбнулся гордо: раз — что сын не ябедник, два — что крепок и красив. Варяг помнил, как четырнадцать зим тому принял на руки первенца и стал счастлив. Послед сам пестовал сына: выучил и мечному бою, и торгового дела не упустил. Уже два года брал с собой в походы, примечая, что Берси хваткий и не без выдумки.
Варяг прикрыл глаза, привалился головой к низкому бортецу кнорра и пропал в думках: ныне шел в Новоград не только по делам торговым, но и по иным, сердечным. Сколь зим тяготился, сколь лет печаль нянькал, но дожил до того дня, когда стало невмочь. Либо годы свое брали, оборотили мысли на главное, либо силы оставили: не сдюжил, не вынес тоски.
Ньял и не хотел, а вспомнил день свади Хельги и Раски, то, как напился до одури, как метался по кнорру, а к утру озлился и пошел на подворье Сечкиных просить за себя красавицу Владу. Отказу не встретил и увез с собой словенку, какая души в нем не чаяла. За то и расплатился сполна: жену лелеял, подарками осыпал, будто вину искупал. Знал, что должок за ним, что на ее любовь отвечал нелюбовью, с того добр был и ласков.
Варяг чаял, что не узнает Влада, что проживет с ним счастливо, и не прогадал; той своя любовь глаза застила, велела не видеть дурного, а только лишь хорошее. Ньял упрекнуть себя не мог ни в чем, знал, поди, что жена довольна, тем и утешался.
За Владу не тревожился, а вот о Раске тосковал, да так, что черно вокруг делалось. Сколь раз спрашивал небеса, почто наказывают, почто любви горькой отмеряют, и столь раз отвечал сам себе: «Не отдам. Моё». Знал, что туго, но отринуть не мог, не хотел.
Знал об Раске все: счастлива стала, детей мужу подарила, серебра стяжала и осталась в здравии. Видеть ее Ньял не хотел, а вот с Хельги встречался частенько. Друг отплатил ему сполна, вытащив из сечи, в какую угодил варяг со своими людьми близ Глухарей: наскочили тати речные. Тот случай Ньял почитал счастливым, зная, что мог лишиться живи, осиротить детей и оставить Владу вдовой.
Варяг в Новограде бывал всякий год: торговал с прибытком. Жену привозил повидаться с родными, но так и не сыскал в себе сил пойти к Раске и кинуть ей хоть слово, хоть полслова. С Хельги балагурил, с братьями Сечкиных сорокой трещал, а вот подворье Тихих обходил стороной, да по большому кругу.
Нынче шел увидеть ее, окаянную, заглянуть в ясные глаза. Не ведал, чем обернется, но хотел живь свою обрадовать хоть малым просверком. Устал варяг, видно, живь оборотилась к закату. Промеж того, чаял, что подалась Раска, состарилась и нет в ней ничего от той красавицы, какую помнил столь долго и