Раска поворчала еще, позлобилась, но вскоре поддалась сну, сомлела.
Утресь дела навалились: хлеба спекла и пошла до репищ оглядеть посев, следом метнулась к соседке, отдала очелья, каких сотворила, в дому прибралась, Уладу накормила.
Днем села пояс для Хельги плесть, а пропала в думках: вспоминала пригожего, улыбку его белозубую, руки ласковые и смех веселый. Все не могла забыть отраду, какой испробовала на отмели, волю, какой напилась вдосталь, а вместе с ними и Тихого, рядом с которым и покойно было, и тревожно, и жуть как интересно.
Знала за собой, что близ него живь ярче делалась. Нравилось и то, что слушает ее, говорит с ней, все разумеет и чует.
К вечеру, после влазни, и вовсе потерялась: не знала, куда идти, что делать, к кому со своей бедой прислониться. Сушила волоса, чесала долгие косы, а сама о плети думала, да о топоре.
— Расушка, глянь, красиво? — Улада затеплила щепань, протянула кус берёсты.
— Что тут? — уница взяла, разглядела. — Это ты сама, Уладушка, нет ли?
— Сама, — кивала рыжуха.
— Красота-то какая. Не знала я, что умеешь.
На берёсте птица Рарог — крыла вверх, клюв вниз. Да ровно, гладко, дивно.
— Уладушка, а еще нацарапаешь? Я б на очельях вышивала, да на поясах теснила. С таким узором деньги больше дадут.
— Так я мигом! — рыжая метнулась, вытянула берёсты и принялась царапать.
Раска окликнула ее раз, другой, потом разумела — не слышит: за милым делом всякий разговор — помеха.
Уница косы сметала, побродила по клети, да и снова сунулась в окошко, а там опять шепоток, да сердечный, горячий.
— Повадились! — вызверилась! — Ходят, сопят под окнами! Медом тут помазано⁈
— Расушка, так тут два забора сходятся, место укромное. Вот и стоят, щебечут, — откликнулась Улада, зарумянилась. — Чего ж сердишься?
А Раске хоть вой! Зависть точила, тоска поедом ела! А пуще всего злило то, что плеть рядом, а смелость — далече.
— Ладно! — сдалась. — Пусть будет как будет! Не могу больше! Всем счастья отмеряно, а мне нет⁈
Не глядя на испуганную Уладу, уница надела рубаху чистую, туго обернулась поневой и вздела очелье простое.
— Я вернусь скоро, не бойся, — сказала рыжухе. — Спать ложись, не позабудь щепань затушить.
— А ты далеко? — Улада подалась вслед за ней.
— Да на соседнюю улицу, — с теми словами Раска выскочила во двор, вышла за ворота и торопливо зашагала к дому Хельги.
Шла по теплым сумеркам, да страх душила:
— Отведать, — шептала. — Как отведать-то? На лавку к нему прыгнуть? Погонит еще, насмехаться станет. Велес Премудрый, помоги, укажи путь, наставь.
Свернула в проулок и наткнулась на парня с девушкой: он прижал ее к забору и целовал почем зря. В том усмотрела Раска указующий перст скотьего бога, да и выдохнула облегченно.
— Ладно, Хельги, поцелую. И посмей только не снять проклятье! — грозилась.
У подворья Тихого снова оробела: заглянула в приоткрытые ворота, увидала Малушу на лавке под окнами. Миг спустя, к ней подсел Буян, принялся слушать ее болтовню.
— Лада Пресветлая, и как идти? Прям идти? — шептала, топталась, ждала чего-то.
Дождалась: на крыльцо вышел Хельги, огляделся и приметил ее. Слетел с приступок и к ней:
— Раска? — затревожился. — Случилось чего? Я сам к тебе собирался, а ты вот она. Да что с тобой, ясноглазая? Сама не своя.
Уница вздохнула глубоко, уняла стрекотавшее сердечко, а потом взяла пригожего за руку:
— Хельги, пойдем со мной, — потянула в душистые сумерки.
— Пойдем, — потянулся за ней. — Так и поведешь? Как теля на веревице? Ты хоть скажи куда?
— Так это, — выискивала укромное место, — сейчас найду.
— Чего ищешь? — Хельги ехидничать взялся. — Ежели целовать, так вон туда веди. Сразу бы и сказала, я б, может, сам туда пришел, подождал тебя. Жалко же, маешься.
— Куда? — она огляделась. — Туда?
Тихий встал столбом посреди дороги, крепко сжал ее ладошку:
— Ты чего задумала? Раска, отвечай сей миг.
— Отвечу — ворчала. — Дойдем только.
И отвела в конец улицы, где привольно разрослись кусты жимолости, в них и потянула изумленного Хельги. Послед обернулась, положила руки на крепкую его грудь и поцеловала: мазнула губами по его, да и отпрянула, принялась ждать просветления или иного чего, какое показало бы, что проклятье слетело.
— Мало, Раска, — он прошептал тихо, обхватил ее личико теплыми ладонями и на себя смотреть заставил.
Уница заглянула в глаза Хельги и пропала: пламя там яркое, горячее, нежность, какой не обсказать, а промеж того и тоска горькая.
Хотела говорить, да слов не нашла, а миг спустя, почуяла его губы на своих. Пискнуть не успела, а он уж обнял крепко и целовал так, что Раска едва не вспыхнула: кровь в жилах забурлила, коленки подломились. Если б не крепкие руки Хельги, уница бы рухнула, да так и осталась лежать.
От автора:
Привабила — в контексте — приманила.
Пращуры из болот — вятичи — славянское племя, живщее на больших редконаселенных болотистых территориях, современных Московской, Брянской, Калужской, Орловской, Рязанской, Смоленской, Тульской, Воронежской и Липецкой областей. Их считали дремучими. Соответственно, язык был примитивным. Плеть они называли шелепом потому, что она издавала именно такой звук при ударе: шлёп.
Глава 20
Хельги как в омут попал: не выплыть, не вздохнуть. Раска в его руках — горячая, податливая — гнулась прутиком тонким, целовала жарко, откликалась на его ласку. Тихий знал наверно, что своей бы волей не вылез из кустов, не оставил отрадного места и Раску из рук не выпустил, но она затрепыхалась:
— Олежка, ты не думай, — шептала уница, обвив его шею теплыми руками. — Я докучать не стану, знаю, что не люба тебе. Мне только порчу снять. Олежка, целуй еще.
Хельги и вовсе разум обронил: сама пришла, сама ласки просила, да откликалась горячо. Малое время спустя, опомнился и отлепился от уницы не без труда:
— Какую порчу, Раска? — хотел в глаза ей заглянуть, да она не дала, сама целовать принялась.
Кусты трещали, ветки царапались, а Хельги хоть бы хны: себя позабыл, чуял только горячую Раску и ее сладкие поцелуи.
— Погоди, ясноглазая, — шептал, задыхаясь. — Какую порчу? Кто не люба?
— Да порчу, берегиня сказала, — Раска прижала ладошки к его щекам. — Благо тебе, Олежка. Теперь знаю, каково это. Тебя мне боги светлые послали.
— Какая берегиня? — Тихий почуял неладное. — Раска, отвечай.
— Так порча на мне была, — она улыбнулась светло, да красиво так, что Хельги снова было сунулся к ней, но