Поршни — кожаная обувь наподобие лаптей. Однако были и поршни с невысокими голенищами.
Кожух — меховая одежда.
Резана — деньги. Резали от целой монеты, уменьшная стоимость (вес серебра) — отсюда и резана, отрезана. Ногата, куна — также, деньги. Будут упоминаться автором далее по тексту.
Щепань — лучина.
Татева — от слова — тать — разбойник, грабитель.
Вено — выкуп за невесту, ее приданое.
Паволока — шёлк. Паволокой называли любую дорогую ткань тонкого плетения. Ее же накладывали позже на иконные доски перед росписью.
Глава 2
— Велес Премудрый, схорони, не выдай, — шептала Раска, прижимаясь спиной к заборцу. — Вмиг споймают, запрут.
По темной ночи она поначалу и не разумела с чего так пусто на подворье да гарью несет. Пошла вкруг забора, а там уж и обомлела: половины его как не бывало, скотины нет, а на месте домины — головешки.
— Род-охранитель! — охнула Раска, всплеснула руками и бросилась к крылечному столбушку, какой один лишь и остался стоять, как перст указующий.
Уж там нос к носу столкнулась с Любавой: та — в изодранной рубахе, простоволосая — шарила под приступками. Крепкие прежде доски легко ломались под ее руками, сыпались золой.
— Любава, ты ли? — зашептала Раска, нагибаясь к свекрови. — Любава, что ж стряслось?
— Ты? — прошипела тётка, ожгла недобрым взглядом: в темноте чудно и страшно сверкнули ее глаза. — Вернулась, гадюка, приползла. Лучше б тебя волки загрызли, паскудная. Через тебя я всего лишилась. Что матерь твоя бесстыжая, что ты. Пошла отсель!
— Как сгорели? Кто? Да не молчи ты, проклятая! — Раска крепенько тряхнула свекровь за плечо. — Очнись, безумица!
— Не тронь! — Любава подалась от невестки, руками взмахнула и повалилась на землю, завыла тихонько. — Все через тебя, все. Ты на нас беду накликала, из-за тебя все сродники из дома ушли. Не захотели остаться, позабыли. А ты, змея, все краше и краше! Мужа моего сманивать принялась?
— Ах ты! — Раска в сердцах пнула злоязыкую по ноге. — Через меня, говоришь⁈ Кто за березовицу* взялся? Лакали с дядькой Жданом, ни дня не просыхали! Кому ж охота на такое-то глядеть, в дурном дому деток растить. Сами и разогнали! Признавайся, подлая, ты домину спалила? Где дядька Ждан?
Любава вызверилась:
— Ты мужа моего приворожила! Ты, тварь! Тебя на лавку хотел взять заместо меня! Не бывать тому, слышала, змея⁈ Мой был муж, моим и останется!
Тут Раска и разумела, а вслед за тем и обомлела наново. Любава-то завсегда с чудинкой была: ревнючая, злая, жадная.
— Ты ли, что ли? — шептала. — Ты дом спалила? Дядька Ждан там остался?
Любава взором ожгла страшным:
— Я спалила, я. Довольна теперь? Он меня из дома хотел выгнать, чтоб тебя вольно на лавке валять! Короб* мой отнял и тебе сулился отдать, подколодная! Ты, дурища, почто вернулась⁈
— А ты не дурища⁈ Сама раздумай! — теперь и Раска озлилась. — На заимке в веже* долго ль протяну? Любава, ты… — замялась, — ты дядьку Ждана заживо?
Свекровь сжалась, задрожала:
— Я его по злобе пнула, а он упал, голову о край лавки расшиб. Раска, кровищи-то, — Любава икнула, глаза выпучила. — Узнают что я его, так живьем в землю воткнут. С того и дом спалила. Скотину едва успела вывести, пламя быстро занялось. Утресь в кустах схоронилась, слыхала, как вешенские говорили промеж себя. Думают, все мы тут погорели. Никто ж не знал, что сбежала ты. Очелье твое сыскали. Ты обронила, видать.
Теперь и у Раски коленки подломились, уселась с размаху рядом с Любавой, но слезы не уронила: дядьку Ждана ненавидела крепенько: и взгляд его липкий, и голос пропитой, и руки волосатые, и то, как часто тянулся к ней, а послед и злобился, что гонит от себя. С того и побежала из дому, бросив накопленное и припрятанное добришко.
— Вот что, Любава, уходить надо, — Раска опамятовала скоро. — На леднике* много чего осталось. Без снеди далече не уйдем. Забрать надо.
— А то я дурей тебя, — сплюнула свекровь. — Жита* много, репа есть, рыби сушеной пяток вязанок. В веси хлеба не пекли нынче*, пряники есть*.
Помолчали обое, глядя в разные стороны. Через малый миг Любава зашептала:
— Выдашь меня?
— Не выдам, — Раска сморщилась. — Ты меня от дядьки Ждана оборонила, убежать дала. Не ты бы его порешила, так я сама. Тебя не виню, пусть боги светлые рассудят. Ты чего тут-то копошишься?
— Чего, чего, — Любава в разум вошла, утерла грязные щеки рукавом. — Копай, дурища. Ждан под приступками горшкок зарыл. Сколь там не ведаю, но чую, немало. Нас в черном теле держал, а сам все в кубышку. О прошлом лете, помнишь, уходил он на десяток дён? Чую, оттуда и вернулся с серебром. Может, убил кого, может пограбил, с того и деньгу хоронил, не тратил. Раска, я еще короб сволокла к заборцу на задки, там одежа. Прихватила из домины шкуры и кожухи. Поршни новые Ждан сметал на торг, так я и их прибрала. Все в кустах сложила. Мне одной столько не унесть, так себе возьми. Что зенки свои бесстыжие выпучила? За Вольшу с тобой разочтусь. Ты, змея, хоть и подлая, а его вон сколь берегла сыночка моего болезного. И ведь пожили-то мало, десятка дён не наберется. Сыночек мой, Вольша…
Любава заскулила, будто псица над щенем, а вслед за ней и Раску горюшко укусило. Вольшу вспомнила, взгляд его добрый, руки теплые, да и вовсе собралась зарыдать, но себя одернула и не дала горю взять верх: не то время, да и место не то.
— Любава, тише, — Раска поднялась, огляделась сторожко. — Не кричи, услышат. Копай, копай, торопись.
И сама взялась разгребать склизкую землицу, черную да жирную, а через малое время наткнулась на твердое:
— Вот он, вот. Тяни, сил не жалей.
— Тяну, — сипела Любава.
Горшок показался, да большой, круглобокий. Обе выдохнули, привалились дружка к дружке бессильно, но времени даром не теряли: очистили кубышку от грязи, тряпицу разметали да обомлели. Горшок-то полон серебряных ногат, а средь них суровая нитица, на ней четыре золотых нанизаны.
— Вот бесстыжий, — Любава ощерилась зло. — Спрятал, а жене ни рубахи новой, ни плата! Раска, чего уселась? Давай к леднику.
Там прокопошились долгонько: мешок с житом вытащили, репки вытянули, пряников навязали в чистые тряпицы. А потом уж, грязные и уставшие, подались в кусты, какие разрослись у заборца.
— Любава, хватай кожухи, — Раска взялась за шкуры,