— Прощай, живь поганая. Иная явь грядет, та, какую сама себе выберу и сделаю. Вот слово мое, Велес. Ты услышь меня, услышь, Премудрый.
И пошла ходко по дороге, уж боле не оглядываясь назад.
Ночевала в сухом леске. Огня не разводила: за день нагрелось. Покусала репки, сжевала пряник соленый, водицы испила из ручья. А утром снова по лесу, обходя веси сторонкой.
Вторым днем вышла к дороге, да замешкалась: опасалась встретить лихих людей и угодить в беду.
— Велес Могучий, взываю к тебе, — шептала Раска. — Пусть укажи, защити. Прими требу мою. Даю от сердца, подмоги прошу.
С теми словами достала из-за пазухи деньгу, да и закопала в землю. Пригладила руками засыпанную ямку, отряхнулась и огляделась: тихо вокруг, покойно.
Через миг обомлела, увидав, как посреди дороги пыль взвихрилась, и из дымки вышел к ней медведь: глаза черные, шерсть бурая. Раска едва не рухнула, разумев, кто перед ней, но через малое время опамятовала и заговорила:
— Благо тебе, услыхал. Велесатый*, защиты твоей прошу и помощи.
Косолапый уселся, поглядел на нее вдумчиво, а послед рыкнул тихо, не жутко.
— Прости, Премудрый, не пойму, чего сказать мне хочешь, — Раска подалась ближе к зверю, а через миг обомлела, услыхав тихий голос.
— Дойдешь, куда задумала, и без моей помощи. Но помни, Раска, когда придет к тебе беда вящая, когда сердце твое рваться станет, я узнаю и пособлю. А до той поры и сама справишься, тебе на все сил хватит.
Уница не успела и слова вымолвить, как медведь подернулся пылью, а послед и вовсе исчез.
— Благо тебе, Премудрый! — потянулась к оберегу скотьего бога, какой не снимала с опояски десяток зим, зажала крепко в кулаке. Потом уж уселась у дороги перевести дух и унять дрожь, какая накатила после встречи с Могучим Велесом.
Вскоре показался обоз в три телеги, а при нем отрядец конных воев. Раска сжалась, голову опустила пониже, натянула на руки тряпицы, а на щеки — плат дырявенький.
— Щур меня! — седой поживший вой придержал коня. — Нежить! Тьфу! Кикимора!
— Звяга, что там?
Раска прищурилась, глядя на конных. Старый вой — крепкий, кулачищи огромадные, взгляд — со злобинкой. А другой — помоложе — пригожий, редкой стати, плечистый. И коса долгая, и доспех богатый, и поршни дорогие.
— Что, что, — Звяга озлился, — сам гляди, Хельги! Расселась, людей пугает!
— Погоди, — пригожий Хельги склонился с седла, оглядел Раску. — Ты чьих? Откуда и куда?
— До Извор иду, — просипела Раска, помня бабку Лутяниху и то, как она говорила. — Лучшей доли искать. Сыщу, где помирать отраднее, там и осяду. Домок мой погорел. Из Суриново я. Зови Яриной.
— Погорел, говоришь? — Хелги брови свел, а Раска не разумела — со злости иль с горечи.
— Как есть погорел, — и голову опустила пониже.
— Ступай на телегу, — приказал чудной Хельги. — Эй, обозные, принимайте. Бездомная.
Раска обомлела: не ждала добра от чужих. С того и принялась глядеть на Хельги, какого разобрать не смогла. По косе разумела, что из варягов, а по речи — словенин. Доспех, как у северян, а на плече Рарог. Промеж всего, поблазнилось, что лик пригожего воя знаком.
— Много не проси, сиди и помалкивай. Увижу, что ворожишь, утоплю. Если лошадям тяжко будет, спихну с телеги, — указывал Хельги.
— Миленький, не ругайся. Я деньгу дам, свези до Извор, — полезла, пошарила за пазухой и протянула ему резану.
— Эва как, — Хельги присвистнул потешно, взял серебрушку. — Ну коли так, усаживайся, свезу с ветерком, обороню.
— Благо тебе, благо, — Раска было подкинулась, но вспомнила, что горбунья она, а потому и пошла тише, едва перебирая ногами. У последней телеги тяжко взобралась на задок и уселась, прижимая к себе котомку со снедью.
— Ходу! — крикнул Хельги, и обозец тронулся.
От автора:
Березовица — один из древнерусских напитков, известный во времена скифов. Готовится из бродящего в тепле берёзового сока.
Короб — до появления мебели одежду, ценности и прочее, хранили в коробах. Девушки складывали туда приданое.
Заимка — занятие никому не принадлежащих земель для поселения и ведения сельского хозяйства, расчистка от леса, вежа — шалаш.
Ледник — глубокая яма, в которой хранили продукты, эдакий древнерусский холодильник.
Жито — так раньше называли все крупы и зерно.
Хлеба нынче не пекли — не во всех домах были печи, только очаги куполообразной формы с отверстием на навершии. Туда ставили горшки для варки. Были общие печи, там выпекали хлеб для всех, только в них была необходимая температура для выпечки.
Пряник — раньше пекли пряники вместо хлеба (соленые, сладкие, пресные). Они дольше хранились и не требовали высокой температуры для выпечки. Их выпекали на раскаленных камнях в очагах.
Уная — юная. др. — русск. унъ «юный, молодой»
Велесатый — Бог Велес, скотий бог, мог превращаться в медведя. Именно косолапый является его олицетворением в яви. По одной из версий самого Велеса назвали в честь медведя: в Древней Руси слово «велесатый» означало волосатый, мохнатый, такой, каким и был медведь.
Глава 3
— Почто взял в обоз кикимору? — ворчал Звяга. — Полоумный! Бедовый ты, Хельги, заполошный. Чего тебе неймется-то?
Хельги промолчал, не знал, чего ответить сердитому дядьке. Такого не обскажешь в два-то слова. Бабку пожалел, да не с того, что сидела старая в пыли на пустой дороге, а потому что погорелица. Раску вспомнил, головни, дымящие на пожарище, и слова подруги ее про очелье.
Сразу после дурной вести Тихий увел свой десяток в соседнюю весь, а дорогой разумел — из живи его ушло то, чего он долгое время боялся утратить. Раска не родня, не ближница, но дороже нее у Хельги никого не было. Весь свой нелегкий путь к воинскому умению, к достатку, к славе он знал, что где-то там, в забытой богами веси ждет его девчонка с ясными глазами. Тем грелся, об том радовался. Блазнилось, что не один он в яви, с того и себя не терял, из сердца доброты не выкинул.
Печалился Хельги, да так, как давно не случалось. Корил себя, приговаривал: «Если б днем раньше, если б». Разумел, что такова Раскина судьбина, но унять себя не мог: и горевал, и злобился.
— Чего молчишь-то, дурень? — пытал Звяга.
— Дядька, — прошипел Хельги в ответ, — еще раз услышу, что дурнем лаешься, не взыщи. Зубы вышибу начисто и не погляжу, что поживший. Язык прикуси, езжай и помалкивай.
— Олег, да ты чего? — дядька от обомления рот открыл.
— Был Олег, да весь вышел. Хельги