Вскакивает, цепь, удерживающая наручники, оглушающе громко звенит от чего Медовая резко дергается в мою сторону. Приобнимаю ее за талию к себе ближе прижимаю. Не для того чтобы продолжать злить этого уебка. Для того что бы дать ей опору.
— Трахаешь мою дочь?!
Сука! Ярость затапливает внутренности. Сердце херачит, словно азбукой Морзе отбивает послание в мозг: въеби ему!
Уже готов рявкнуть чтобы он заткнул свой рот, сел, не рыпался и, блять, со всей своей отцовской любовью, на которую еще способен, поговорил со своей дочерью!
Набираю воздуха в легкие пока формулирую слова поприличнее. Медовая неожиданно слегка отталкивается от меня, уверенно встает чуть впереди.
— Да!
Выдает четко и хладнокровно. Блять, у меня почти встал от этой ее выходки, клянусь.
Сука, я опять восхищен, ее смелости, решительности и тому насколько неожиданно она сбивает меня с толку. Будто вечно напоминает какого хера я на нее запал.
Савина колотит словно в лихорадке. Скрип его зубов слышу даже на расстоянии. И все чего мне сейчас хочется — это прикрыть Медовую. Закрыть собой, спрятать, увести и принять, что эта встреча была хуевой идеей. А потом трахать мою девочку, с каждым толчком подтверждать, что она моя.
И торможу только потому что вижу — ей это нужно. Бешеная держится, стойко выносит разъяренный взгляд отца.
— Что ты сказала?!
Глава 51
Отец — в бешенстве.
Я — стараюсь не расплескать свою злость с примесью какого то чувства, сама не понимаю какого конкретно. Хочу вылить на него каждую каплю, ровным потоком, чтобы затопило.
— Я сказала, что мы с Коном вместе.
За спиной слышу довольный смешок Давлата, который придает мне еще больше сил. Отец медленно садится на стул не сводя с меня своего фирменного “отцовского” взгляда. Того, которым он на меня смотрел, когда был крайне мной не доволен. У него больше нет права быть мной не довольным. По его заботливой милости я потеряла год жизни, возможно счастливой жизни.
Я выжила и я жива. Он должен мной гордиться.
Сидя в заложниках бог знает какой месяц, закованный в цепи он, твою мать, должен мной гордиться! Я справилась и имею право на счастье.
— Не доглядел. — укоризненно качает головой, опускает взгляд в стол, будто задумывается о чем то.
— За мной или за мамой?
Отец резко вскидывает голову, впивается в меня красными глазами. Знаю что бью четко, больно, жестоко. По самому уязвимому. Но чувство жалости почему то не возникает. Я ведь никогда не была жестокой.
Усмехнулась про себя, потому что если бы я сказала это вслух, Давлат обязательно припомнил бы мне уголька, залитого медом хомяка и нос Власа, а может быть и про микроволновку бы вспомнил.
— Даже не смей! Ты ничего не знаешь! — голос отца пробирает совсем не свойственная ему хрипотца.
— Ты хотел сказать, что я ничего не знаю от тебя. Ты и слова не обронил про маму, хотя шанс был. Зато про него, — я слегка киваю в сторону старого. — наговорил достаточно. Твои приоритеты мне ясны.
Поражаюсь тому как спокойно я говорю это человеку, слово которого раньше для меня имело какой то вес. И словно именно в эту секунду окончательно встаю на сторону своего мужчины. И знаете что чувствую? Облегчение.
— Какие, к чертовой матери, приоритеты?! Все чего я хотел это нормальной жизни для тебя! Без этого отродья! — отец орет заливая стол собственной слюной, лицо красное, глаза сумасшедшие, но я вдруг осознаю что не боюсь. Он ничего не знает, ни обо мне, ни о Коне.
— Ты меня оставил в незнакомом городе. Одну. — слеза обиды скатывается по щеке, но я даже моргнуть не могу, потому что взглядом передаю своему родителю степень идиотизма его поступка.
— И ты должна была меня ждать! А не нестись неизвестно куда!
— Ждать? Чего ждать? Когда Румы меня найдет? — боже, он что действительно верит в то что несет? Упираюсь руками в поверхность стола, стараюсь говорить спокойнее, наш разговор и без того пошел не так как я рассчитывала. — Пап, ты хоть представляешь, что он бы со мной сделал, если бы Кон не нашел меня раньше? — предательские соленые капли разбиваются о поверхность стола. — Даже не так. — измученная улыбка ужаса касается моего лица. — Ты знаешь, что он пытался со мной сделать?
От воспоминания чужих рук на моем теле, колючие мурашки царапают кожу. В глазах отца впервые загорается искра вины и сожаления. Все тело сковало от переполняющих эмоций пережитого.
В спину ударяет волна и я не сразу понимаю, что это Давлат сверлит меня взглядом. Оборачиваюсь аккуратно смахивая слезы. Мужчина словно на пороховой бочке, которая в любой момент сдетонирует.
Челюсть сжата так, что острые скулы вот вот прорежут кожу. Венка на лбу пульсирует от гнева. Карие глаза цепляются за самое нутро, будто старается понять как далеко Румын успел зайти. Черт, я не подумала. Стараюсь выжать из себя подобие улыбки, что бы он немного расслабился. Ничего ведь критичного не успело произойти. Да что уж там, Влас тогда напугал меня куда сильнее.
— Может мне еще спасибо Кону сказать? — голос отца пропитан горечью, но он все еще ничего не понимает и видимо уже не поймет, у него своя правда, которую мне не перегнуть.
— Стоило бы. — говорю тихо, но в тишине комнаты это прозвучало громко.
— Обойдусь! — Давлат рявкает, переводит взгляд на отца. — Это все было не для тебя. И шея твоя все еще не сломана только потому что Стеша здесь.
Я вздрагиваю от его слов. От того насколько серьезно он это говорит. Но не пытаюсь остановить, потому он так заботится. Смешно, правда? Забота — не свернуть шею моему отцу. В стиле Кона.
— Я хочу уйти.
Говорю четко, спокойно, словно этим хочу развести двух мужчин желающих переубивать друг друга, только дай им волю. На самом деле, в нашем разговоре просто нет смысла, я все услышала. Это бесполезно.
— Стеша. — папа шипит мое имя, но я не узнаю в нем своего отца, будто другой человек. — Я выберусь и…
— Заглохни!
Кон обрывает отца не дав ему договорить. Словно почувствовал угрозу в его тоне направленную на меня и тут же среагировал.
Подхожу ближе к старому, хватаюсь за ткань его брюк обхватывая ремень на поясе и мужчина тут же прижимает меня к себе сильнее.